Лампы в баре мигали, выхватывая из темноты улыбки, стаканы, пустые глаза. Сигаретный дым, густой и липкий. Саша ощущал его на языке, ощущал, как мир плывёт, распадается на пьяные осколки. Очередной тост, очередной смех, который резал ухо. И вдруг — тишина. Не акустическая, а внутренняя. Пустота рядом. Он обвёл взглядом стол — Маши не было.
Отошла, — первая мысль, тупая и удобная. — В туалет. На воздух.
Но минута сменилась другой, и тревога, холодная и тонкая, как лезвие, провела по внутренностям. Он спросил у Лехи, кивнувшего куда-то в пространство, у Кати, беспечно махнувшей рукой. Никто не видел. Не следил. Её не было. Он вышел на улицу. Ночь вдохнула в него влажный холод, но он не протрезвел, тревога лишь заострилась. Закурил, руки дрожали. Где ты, сука? — мысль пронеслась, грязная и стремительная, и от неё в паху ёкнуло, предательски, постыдно. Он пошёл вдоль грязной кирпичной стены бара, вглубь переулка, где царила кромешная тьма, нарушаемая лишь одиноким фонарём с разбитым стеклом. И услышал. Сначала — приглушённый стон. Потом — чавкающий, влажный звук, от которого кровь бросилась в виски, а живот сжался в ледяной ком. Он замер, затем, медленно, как вор, прижался к холодной шершавой стене и заглянул за угол.