После ухода жены Насти в доме осталась пустота, пыль на её трюмо и запах одиночества, кисловатый, как прокисшее молоко. Дочь Маша стала всем. Моим смыслом, моим расписанием, моим светом в окне, когда я возвращался с работы. В первые месяцы я боялся отпустить её руку, словно она тоже могла раствориться, как её мать. Мы спали в одной комнате — она на кровати, я на раскладном кресле рядом. Я слушал её дыхание. Оно заменяло мне биение собственного сердца. Потом она выросла. Не сразу, а как-то скачками. То вдруг штаны стали коротки, то голос зазвучал иначе, то в глазах появилась та самая тень, которую я не мог расшифровать. И с этой тенью пришёл страх. Не за неё. За себя. За то странное, тёплое и липкое чувство, что просыпалось во мне, когда я видел её в старой, моей, футболке, когда она, смеясь, закидывала ногу на ногу, и короткие шорты сползали ещё ниже. Я гнал эти мысли. Топил их в работе, в телевизоре, в чувстве вины. Я был отцом. Единственным. Я должен был быть скалой.
Но скалы тоже размывает вода. Её вода — это её потребность. Её бесконечная, ненасытная потребность в подтверждении, что она — самая лучшая, самая красивая, самая желанная. Сначала это были просто оценки в школе. Потом — восхищение одноклассниками. Потом — моё восхищение. Она ловила мой взгляд на своих ногах в новых колготках и не отворачивалась. Наоборот, подставлялась. Спрашивала: Пап, это платье не слишком открытое? — и крутилась передо мной, зная, что слишком. Зная, что я не посмотрю на вырез, а буду смотреть в её глаза, полные наигранной невинности и настоящего, острого любопытства. Я стал её заложником. Заложником её растущей силы и моей растущей слабости. Каждая её слеза была для меня ножом. Каждая улыбка — наградой. Она научилась этим управлять. Сначала — мелким шантажом: Не куплю сигареты — скажу бабушке, что видела, как ты смотрел на ту тётю из соседнего подъезда. Потом — крупнее. Когда ей исполнилось 18 лет, моё нет перестало быть для неё окончательным. Оно стало началом торга. И её главной валютой были она сама. Её настроение. Её близость. Её пап, ты же у меня самый лучший.