Я перевела взгляд ниже. Моё тело – худое, бледное, в кружевных чулках, которые чудом уцелели и всё ещё были на мне. Но чулки эти были порваны в нескольких местах, кружево спустилось, резинки болтались. А платье... Моё прекрасное, блядское свадебное платье, в котором я вчера чувствовала себя богиней разврата...
Я посмотрела на себя в зеркало в полный рост и едва не зарыдала. То, что ещё вчера было произведением порнографического искусства, сегодня превратилось в грязные лохмотья. Кружево на корсете было порвано в нескольких местах – видимо, когда меня хватали слишком рьяно. Шифон, этот нежный, полупрозрачный шифон, висел клочьями, обнажая тело там, где должен был лишь намекать. Весь подол был в пятнах – тёмных, бурых, белых. Вино, сперма, пот – всё смешалось в одну причудливую, омерзительную картину. Платье было безнадёжно. Абсолютно, бесповоротно безнадёжно. Памятник моей «годовщине». Монумент моему падению.
Я стояла перед зеркало долго, наверное, целую вечность. Просто смотрела на эту чужую женщину и пыталась понять, где в ней я. Где та Настя, что ещё вчера утром поливала цветы и думала о романтическом ужине с мужем. Её не было. Совсем. Осталась только эта – с пустыми глазами, распухшими губами и телом, которое, казалось, принадлежит не мне, а какому-то общественному пользованию.
Потом я медленно, почти ритуально, подняла руки, расстегнула последние уцелевшие крючки на платье, и оно упало к моим ногам бесформенной, грязной кучей. Я стояла голая, в одних порванных чулках, и смотрела на этот белый комок ткани на полу ванной. Потом, не глядя, нагнулась, подняла его и швырнула в мусорное ведро. Оно легло туда, в пластиковое нутро, жалкое, грязное, никому не нужное. Как и я сама, наверное.
Я отвернулась от зеркала и залезла в душ. Вода была очень горячей – настолько, насколько я могла вытерпеть. Обжигающие струи ударили по телу, заставив кожу покраснеть. Я стояла под ними, запрокинув голову, позволяя воде стекать по лицу, по груди, по животу, смывая слой за слоем эту ночь.
Я взяла мочалку, намылила её своим любимым гелем – с запахом белых цветов, который казался сейчас таким чужим, таким неправильным здесь. И начала тереть. С ожесточением, с какой-то яростью. Я тёрла кожу до красноты, до боли, пытаясь содрать не только грязь, но и ощущения. Чужие прикосновения, чужие руки, чужие губы. Я тёрла живот, бёдра, грудь, спину, везде, где меня трогали, мяли, целовали, кусали. Вода стекала розоватая – то ли от моей содранной кожи, то ли от остатков вина и помады.
Я промывала волосы снова и снова, втирая шампунь до тех пор, пока пена не перестала быть грязно-серой. Я чистила зубы три раза, пока во рту не перестало горчить, пока привкус спермы не исчез окончательно, сменившись мятной свежестью.
Я вышла из душа только тогда, когда вода начала остывать, а моя кожа стала ярко-розовой, почти обваренной. Я вытерлась огромным пушистым полотенцем – чужим, пахнущим чужим стиральным порошком. Вытерлась досуха, до скрипа, будто пытаясь стереть с себя последние следы.
Но они были внутри. Глубоко. Я чувствовала их каждой клеточкой своего тела, каждой мышцей, каждой складочкой. Эта ночь отпечаталась во мне не только на коже, но и в душе, в самом моём нутре. И никакой душ не мог этого смыть.
Я посмотрела на себя в зеркало уже после душа. Лицо было чистым, но глаза... Глаза остались пустыми. Чужими. Я не знала, вернутся ли в них когда-нибудь прежний свет, прежняя жизнь.
Выйдя из ванной, я не стала искать свою одежду. Во-первых, я не помнила, где она. Во-вторых, какая разница, в чём идти по этому дому? Здесь все уже видели меня голой. Все уже пользовались мной. Ещё одна нагота ничего не изменит.
Я прошла по тёмному, тихому коридору, ступая босыми ногами по холодному полу. Мимо комнат, откуда доносился храп – густой, разноголосый, как хор сытых, уставших зверей. Мимо комнат, где кто-то сонно бормотал, ворочаясь во сне. Мимо открытой двери, за которой на разобранной постели, раскинувшись, спали два тела, переплетённые друг с другом.
Я вернулась в ту самую спальню, где всё началось вчера вечером. Где Ахмед нёс меня на руках, где швырнул на кровать, где драл меня под крики подруг «С годовщиной!». Комната встретила меня тем же спёртым, тяжёлым воздухом. На огромной кровати, как поле после битвы, вповалку спали несколько человек. Я не стала считать, не стала разглядывать. На полу валялись пустые бутылки, пепельницы, полные окурков, смятые салфетки, чья-то одежда.
Я нашла свободный угол кровати – небольшой пятачок у изголовья, где ничком, уткнувшись лицом в подушку, спал кто-то крупный, и рядом с ним было немного места. Я забралась туда, под смятое, вонючее одеяло, пропахшее сексом, потом и спермой. Прижалась спиной к холодной спинке кровати, подтянула колени к груди и закрыла глаза.
Вокруг меня спали мужчины. Те, кто сегодня ночью имели меня. Кто кончал в меня, на меня, заставлял сосать, принимать, терпеть. Они спали, сытые, удовлетворённые, и даже не подозревали, что я чувствую. Да и какая разница, что они там подозревают? Для них я была всего лишь функцией. Дыркой. Шлюхой на одну ночь.
И я провалилась в сон. Не в мирный, не в спокойный, а в тяжёлое, беспамятное забытьё, в котором не было ни снов, ни мыслей, ни чувств. Только темнота. Только пустота. Только отдых для измученного, использованного, опустошённого тела.
Моя пятая годовщина свадьбы закончилась. Её отпраздновали так, как я и представить себе не могла. И теперь, засыпая в этом логове разврата, среди чужих, использовавших меня мужчин, я думала только об одном – о нём. О моём Стасе. О моём якоре. О моём единственном зрителе, для которого, оказывается, и был сыгран весь этот спектакль.
Завтра я вернусь домой. Завтра я снова стану Настей, женой, хозяйкой, хранительницей очага. А сегодня... сегодня я была шлюхой. И где-то в глубине души, в самой тёмной её части, я знала, что мне это понравилось. Что я хочу ещё. Что я не остановлюсь.
С этой мыслью я и уснула.
Продолжение следует... даже без лайка.Но с ним приятнее
