Глава 1: Пропавшая годовщина.
Три месяца. Целых девяносто дней я держала Ахмеда на голодном пайке. Не на сухаре и воде, нет — на изысканной, выверенной диете из собственного отсутствия. За весь этот срок я встретилась с ним от силы пять раз. Каждая встреча была как взрыв — запланированный, контролируемый, с чётко очерченными границами взрывной волны. Я не давала ему насытиться. Не позволяла ему думать, что я — его ежедневная, обыденная потребность, вроде утреннего кофе или вечернего коньяка. Ни его грубые угрозы, сквозь которые всегда просвечивало животное желание, ни его редкие, оттого ещё более ценные мольбы, произносимые хриплым шёпотом в трубку, не заставляли меня нарушать этот ритм. Я боялась. Боялась превратиться в ту самую «ежедневную шлюху», про которую они с подругами так похабно и восхищённо рассказывали. Та, что «ходит по натянутому канату над пропастью похоти», должна была сохранять головокружительную дистанцию от самого дна. Иначе падение становилось не прыжком, а просто скольжением в болото.
Звонок Ахмеда застал меня в понедельник, в тот самый час, когда утренняя суета уже отступила, а послеобеденная лень ещё не наступила. Я стояла на балконе, в старых мягких шортах и простой майке, и поливала герань. Вода из лейки струилась тонкой, прозрачной нитью, впитываясь в рыхлую землю, и от неё шел слабый, пыльный запах жизни. Солнце лилось через стекло тёплым, мёдовым светом, выхватывая из воздуха мельчайшие пылинки, танцующие в его лучах. Где-то за соседскими крышами каркала ворона, далекий и мирный звук. Всё было слишком идиллично, слишком чисто, слишком правильно. Такой покой всегда был предвестником бури.
Вибрация в кармане разрезала эту картину, как нож. Красный iPhone. «Ахмед Шашлык» — так он был записан. Я вытерла влажные пальцы о шорты, сердце сделав глухой, тяжёлый удар где-то под рёбрами. Не страх. Нет. Предвкушение. То самое щемящее, сладкое чувство, когда знаешь, что сейчас нарушится тишина.
«Настюха, солнце моё», — его голос в трубке был как всегда — низкий, хрипловатый от сигарет и коньяка, просквоженный той властной нежностью, которая не спрашивала, а констатировала. Он звучал как хозяин, который просто сообщает любимой собаке, что пришло время прогулки. «В пятницу у меня день рождения. Будешь?»
Я прикусила губу, глядя на алые шапки герани. «Ахмед…»
Он не дал договорить. «Всё будет как всегда. Только лучше. Только для своих. Я тебя жду. Ты же моя самая красивая, самая послушная шлюха». Последнее слово он произнёс не как оскорбление, а как высший титул, с горделивой протяжностью.
У меня ёкнуло в груди, но не от волнения, а от острой, колючей досады. День рождения. В пятницу. Чёрт. Чёрт возьми.
«Ахмед, милый, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал сожалеюще, но твёрдо. — Пятницу не могу. У меня… дела». Я не стала врать про больную тётю или внезапный визит родни. Он бы раскусил за секунду. И уж точно не стала говорить правду. Сказать такому мужчине, что у тебя в пятницу годовщина свадьбы — пятилетняя, круглая, важная — это всё равно что помахать окровавленным стейком перед тигром в клетке. Это был бы не отказ, а вызов. А я не хотела вызова. Я хотела контроля.
«Какие дела могут быть важнее, чем твой Ахмед?» — он не рассердился, не зарычал. Он начал уговаривать. И это было в тысячу раз хуже. Его голос стал гуще, теплее, в нём появились те самые медовые нотки, которые он использовал редко и только когда очень хотел добиться своего. «Подумай, ладно? Я тебе вечером позвоню. Я хочу тебя видеть. Очень. Соскучился по своей белой шкурке. По тому, как ты стонешь, когда я в тебя вхожу».
Его слова, грубые и прямые, ударили по мне волной жара. По спине побежали предательские мурашки. Он влил в трубку ещё пару таких «комплиментов», каждый откровеннее предыдущего, описывая в подробностях, что он хочет с ней сделать, и положил трубку, оставив меня в тишине, но теперь эта тишина была густой, звонкой от эха его голоса.
Я стояла с телефоном в руке, холодным и скользким теперь от ладони. Смотрела на свои руки — ухоженные, с аккуратным маникюром цвета увядшей розы, но пустые. Бездетные руки жены, которая пять лет была замужем за любящим мужчиной и создавала идеальный быт. Пять лет. Целая маленькая вечность. Или всего лишь миг? Я уже строила планы. Не просто романтический ужин при свечах дома. Я присматривала варианты: может, тот самый загородный отель с каминами и видом на озеро, где мы провели медовый месяц. Забронировать столик в том дорогом ресторане на крыше, куда он водил меня только раз, на первое свидание после свадьбы. Купить ему тот набор инструментов для гриля, на который он засматривался, но считал излишним. Я представляла его лицо — удивлённое, радостное, любящее. Я и думать не думала передумывать.
Вечер в квартире пахнет домашним спокойствием: воскресным борщом (он всегда вкуснее на второй день), свежевыглаженным бельём и лёгкой нотой моего цветочного геля для душа. Я накрываю на стол для двоих, расставляю тарелки — наши, любимые, керамические, с ручной росписью под хохлому. Пять лет. Сегодня ровно пять лет, как я надела то самое белое платье и сказала «да» своему доброму великану. В голове уже неделю строились планы: не просто ужин при свечах, а возможно, даже поездка в тот самый загородный отель под соснами, где мы провели медовый месяц. Где пахло хвоей и его кожей, а по утрам нас будил не будильник, а стук дятла по сосне за окном. Я и не думала передумывать. Этот вечер был священным. Неприкосновенным.
Ключ поворачивается в замке с привычным щелчком. Я оборачиваюсь с улыбкой, уже готовой сорваться с губ. Но улыбка замирает, не достигнув глаз. Он входит не так, как обычно — не с лёгким вздохом облегчения «наконец-то дома», а как-то тяжело, чуть ссутулившись. Лицо у него не усталое, а озабоченное. Он вешает пиджак, и я уже подхожу, чтобы помочь, целую в щёку. Его кожа пахнет офисом, бумагой, чужим кофе и чем-то напряжённым.
«Всё в порядке?» — спрашиваю я, провожая его на кухню.
За обедом, между ложками борща, я рассказываю про звонок. Делаю это как бы между прочим, словно речь о назойливом коммивояжёре. «Представляешь, зовёт на день рождения в пятницу. Наглец. А у нас же…»
Стас откладывает ложку. Не кладёт на край тарелки, а именно откладывает — медленно, с тихим звоном о фарфор. Звук кажется невероятно громким в тишине кухни. Он смотрит не на меня, а куда-то мимо, в стену, будто читает там невидимый текст.
«Насть… — начинает он, и его голос звучит чужим, формальным. — Тут такое дело…»
И он выкладывает. Чётко, по пунктам, как доклад на совещании. Меня в четверг — завтра — срочно отправляют в командировку. В Питер. На четыре дня. Возвращаюсь только в понедельник вечером. Отказаться было абсолютно невозможно — это очень жирный контракт, за ним будущее всего отдела, да и лично его карьеры. Он говорит о перспективах, о премии, о том, что начальство лично его рекомендовало.
Мир подо мной не просто накренился. Он ушёл из-под ног, оставив ощущение пустоты и лёгкого, тошнотворного вращения. Я сижу на своём стуле, сжимая в коленях под столом влажные от волнения ладони, и чувствую, как по лицу разливается жар, а в горле встаёт огромный, колючий комок. Сначала это просто шок. Потом — обида. Глупая, детская, горькая обида. Пять лет. Первая круглая дата. А он… командировка.
«Но зато! — он хватается за эту «но» как утопающий за соломинку и наконец смотрит на меня. Берёт мою руку. Его ладонь тёплая, большая, привычная. — Как вернусь, у меня сразу три дня выходных отгулов. Мы всё наверстаем. Отметим годовщину шикарно. Просто перенесём. Я забронируем тот самый номер, помнишь? Под соснами?»
Он говорит искренне. В его глазах я вижу не ложь, а настоящее сожаление и досаду. Он действительно расстроен. Но я вижу и другое — ту самую амбициозную искру, тот азарт охотника, который всегда зажигался в нём при виде большой профессиональной добычи. Работа для него была не каторгой, а полем битвы. И он любил побеждать. Я это понимала. Понимала умом.
Но сердце… сердце сжималось в маленький, холодный камень.
«Я… я расстроена», — выдыхаю я наконец. И это самое слабое слово из всех возможных. Я раздавлена. Обманута. Брошена.
«Я знаю, зай. Я тоже. — Он потирает виски, его лицо становится старше, усталее. — Чёрт знает как всё вышло…»
Мы доедаем борщ почти молча. Тишина густая, неловкая. Он пытается шутить про Питер и дожди, но шутки падают в эту тишину как камни в болото. Я мою посуду, а он сидит за столом и листает документы на телефоне, уже погружаясь в предстоящую поездку.
И вот тогда, стоя спиной к нему у раковины, чувствуя на пальцах жирную тёплую воду и глядя в тёмный квадрат окна, где отражается наша кухня и его согнутая спина, я говорю. Голос звучит тихо, почти робко, но вопрос висит в воздухе острым лезвием.
«Стас… раз уж ты будешь в отъезде… а Ахмед меня так настойчиво зовёт… Может… может, я схожу? А?»
Я оборачиваюсь. Он отрывает взгляд от экрана.
«Не сидеть же мне тут одной все выходные, киснуть по пустой квартире», — добавляю я, и в голосе моём слышны уже не обида, а странная смесь вызова и мольбы. Я как будто спрашиваю разрешения не просто на вечеринку. Я спрашиваю разрешения на то, чтобы наш священный вечер, нашу украденную годовщину, хоть как-то, хоть чем-то компенсировать. Чтобы боль от его отсутствия заглушить другой болью — острой, жгучей, желанной.
