Я не человек. Я функция. Я дырка. Я набор отверстий для мужского удовольствия. И в этом была какая-то освобождающая, пугающая, абсолютная простота. Не нужно думать. Не нужно выбирать. Не нужно стесняться. Нужно только принимать. И кончать. И принимать снова.
Я уже не помню, кто входил в меня следующим. Кажется, это был Башир — его массивное тело я узнала по тяжести. Или Рустам? Или снова Талгат? Это было неважно. Все члены были одинаковы. Все руки — одинаковы. Все голоса сливались в один общий, одобрительный гул.
Я лежала на спине, раздвинув ноги, и кто-то входил в меня сверху. Его член двигался во мне быстро, ритмично, и я чувствовала, как очередной оргазм подкатывает к самому горлу. Я закричала — громко, не стесняясь, на всю комнату. Я кончила, выгибаясь дугой, и в этот момент он кончил в меня, заливая новой горячей порцией.
Потом меня снова перевернули. Кто-то вошёл сзади. Кто-то сунул член в рот. Я снова сосала, снова принимала, снова кончала. Круги повторялись. Время исчезло. Осталось только бесконечное, пульсирующее, мокрое «сейчас».
Маринка всё это время снимала. Она перемещалась по комнате, как призрак, с телефоном в руке, фиксируя каждый момент, каждую позу, каждое лицо. Иногда она давала команды: «Повернись сюда, Насть!», «Смотри в камеру, когда кончаешь!», «Скажи что-нибудь для мужа!».
Но я не могла говорить. Я могла только стонать, давиться, кричать и принимать.
Из соседней комнаты всё это время доносились звуки — такие же, как здесь. Стоны Светки, смех Ленки, хриплые выкрики мужчин. Иногда они перекрывали наш шум, иногда тонули в нём. Мы были единым организмом, единым борделем, единым праздником разврата.
И где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке моего плывущего сознания, теплилась мысль: это и есть счастье. Полное, абсолютное, бесстыдное счастье быть использованной до конца. Счастье быть идеальной шлюхой для всех. Счастье слышать эти грубые комплименты и знать, что ты их заслужила.
Ахмед, наверное, сидел где-то в гостиной, пил коньяк, курил сигару и слушал, как его братья имеют его «невесту». И гордился. Гордился тем, что выбрал такую. Что смог сделать из неё это.
Ночь только начиналась. А я уже была готова на всё.
Глава 6: Пробуждение в аду.
Сознание возвращалось ко мне медленно, тягуче, как патока. Сначала был просто запах. Тяжёлый, спёртый воздух комнаты, пропитанный десятками разных ароматов, смешавшихся в один приторно-тошнотворный коктейль. Сперма – её было так много, что она, казалось, висела в воздухе мельчайшими частицами, оседала на коже, на волосах, на языке. Пот – мужской, резкий, солёный, перебивающий всё остальное. Сигаретный дым – застарелый, въевшийся в шторы, в одеяла, в лёгкие. Алкоголь – перегар, пролитое вино, засохшие пятна коньяка на простынях. И под всем этим – едва уловимый, сладковатый запах моих собственных духов, который теперь казался издевательством над реальностью.
Потом пришли звуки. Храп. Многоголосый, разноголосый, обволакивающий со всех сторон. Кто-то храпел низко, басовито, с присвистом. Кто-то – тонко, почти по-собачьи подвизгивая во сне. Рядом со мной, вплотную, кто-то тяжело дышал, и это дыхание было влажным, горячим, оно касалось моего плеча. Где-то скрипнула кровать – кто-то ворочался во сне. За стеной, кажется, бормотал что-то пьяное, неразборчивое мужской голос.
И наконец – осязание. Я лежала на чём-то мягком, но безнадёжно сбитом, мокром, липком. Простыня подо мной была холодной и влажной, пропитанной всем тем, что натекло за ночь. Моё собственное тело казалось чужим, тяжёлым, ватным. Каждая мышца ныла – от бёдер до шеи, от поясницы до кончиков пальцев. Между ног саднило – тупо, глухо, как после долгой и изнурительной болезни. Анус пульсировал болью, отдающей в копчик. Губы распухли, в уголке рта запеклось что-то липкое, солёное.
Я попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись, веки, казалось, налиты свинцом. С трудом разлепив их, я увидела перед собой только темноту – комнату едва подсвечивал тусклый свет, пробивающийся из-за неплотно задёрнутых штор. Где-то далеко, на периферии зрения, угадывались очертания спящих тел – горы плоти, разбросанные по кровати, по креслам, даже на полу.
И вдруг я поняла, что перед моим лицом, на уровне губ, буквально в нескольких миллиметрах, висит что-то тёплое, живое, плоть. Член. Чей-то полуспавший, расслабленный член, влажный и мягкий, лежал прямо на подушке рядом с моим ртом. Я не видела его в темноте, но чувствовала – кожей губ, запахом, исходящим от него. Он пах сном, мочой, засохшей спермой и просто – мужчиной.
Я не стала думать. Не стала размышлять, чей он, как он здесь оказался, имею ли я право или не имею. Инстинкт хорошей шлюхи, так старательно взращиваемый во мне за эти месяцы, сработал быстрее сознания. Автоматически, как заводная кукла, я приоткрыла губы и взяла его в рот.
Он был тёплым, мягким, чуть солоноватым от пота и мочи. Я обвела головку языком, чувствуя, как под моими прикосновениями он начинает оживать, наливаться кровью, твердеть. Во рту он рос, увеличивался, заполняя собой всё пространство, упираясь в нёбо, скользя по языку. Я сосала медленно, ритмично, не думая, не чувствуя, просто выполняя привычную работу. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль – а чей он? Башира? Мурата? Того незнакомого возрастного дяди с сединой на груди? Или, может быть, Казима, который так любил говорить, какой я профессионал?
Не имело значения. Абсолютно. Сейчас был только этот член во рту, эти ритмичные движения, это нарастающее напряжение где-то в глубине его тела, которое я чувствовала каждой клеточкой своих губ и языка.
Рядом со мной кто-то заворочался. Тот, кому принадлежал этот член. Я услышала сонный, придушенный стон, почувствовала, как его рука – тяжёлая, горячая – легла мне на затылок, не направляя, просто чувствуя, просто ощущая. Его бёдра дрогнули, подаваясь навстречу моему рту, входя чуть глубже. Я позволила, расслабила горло, приняла его настолько, насколько смогла спросонья, без подготовки.
Через несколько минут его дыхание участилось, стало прерывистым. Его пальцы в моих волосах сжались – не больно, но крепко, предупреждая. Я поняла. Ускорила движения, работая языком у основания головки, создавая вакуум, втягивая щёки. И он кончил. Прямо мне в рот, тёплыми, густыми, чуть горьковатыми толчками. Я чувствовала, как сперма пульсирует на языке, заполняет рот, и глотала – автоматически, не задумываясь, не чувствуя ни отвращения, ни удовольствия. Просто глотала, потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что я – хорошая шлюха.
Он вышел из моего рта мягким, опустошённым, и я даже не взглянула на него. Не повернула головы, чтобы увидеть лицо. Какая разница? Какая, к чёрту, разница, кому я только что отсосала спросонья, в тёмной, провонявшей сексом комнате, среди спящих тел? Все они были одинаковы. Все они хотели одного. И все они получали это от меня.
Я отползла в сторону, чувствуя, как по подбородку течёт слюна, смешанная с остатками спермы. Вытерла её тыльной стороной ладони, машинально, как будто делала это всю жизнь. И только тогда попыталась сесть.
Тело не слушалось. Каждое движение давалось с трудом. Я опёрлась на руки, чувствуя, как ладони утопают во влажной, холодной простыне. Медленно, очень медленно, я подтянула ноги, свесила их с кровати. Пол под ними был холодным, гладким, и это ощущение холода на горячей, ноющей коже было почти приятным. Я посидела так несколько секунд, пытаясь прийти в себя, пытаясь заставить мозг работать.
Потом встала. Ноги дрожали, подкашивались, колени грозили сложиться в любую секунду. Я сделала шаг, другой. Каждый шаг отдавался болью внизу живота, ноющей, тупой, напоминающей о том, сколько членов побывало во мне за эту ночь. Я пошла, спотыкаясь, наступая на чью-то разбросанную одежду, на пустые бутылки, на окурки, держась рукой за стены, в направлении, где, как я смутно помнила, должна быть ванная.
Коридор был длинным, тёмным, чужим. Где-то слева доносился храп, справа – приглушённый стон, похожий на эхо ночных событий. Я шла, голая, вся в липких разводах, с растрёпанными, свалявшимися волосами, и чувствовала себя призраком в этом доме разврата. Призраком, который уже умер, но почему-то продолжает двигаться.
Наконец, рука нащупала дверь. Я толкнула её – ванная. Свет я включила не сразу. Сначала просто стояла, прислонившись спиной к закрытой двери, слушая, как стучит сердце, как пульсирует кровь в висках. Потом, набравшись смелости, щёлкнула выключателем.
Яркий свет резанул по глазам, заставив зажмуриться. Я постояла так несколько секунд, привыкая, а потом открыла глаза и посмотрела в зеркало.
И не узнала себя.
Оттуда, из гладкой, холодной поверхности, на меня смотрела чужая женщина. Чужая, страшная, опустошённая. Это была не я. Не Настя, которая пять лет назад выходила замуж в белом платье под марш Мендельсона. Не та Настя, что поливала герань на балконе и варила борщ для любимого мужа. Это была шлюха. Самая настоящая, дешёвая, уличная шлюха, каких показывают в страшных фильмах про дно жизни.
Макияж, который вчера казался таким изысканно-порочным, сейчас превратился в грязные разводы на лице. Чёрная тушь растеклась под глазами тёмными кругами, делая взгляд безумным, пустым. Тональный крем стёрся неровными пятнами, обнажая бледную, нездоровую кожу. А губы... Губы были распухшими, потрескавшимися, в уголке рта запеклась засохшая сперма – белое, неопровержимое доказательство того, чем я занималась всего несколько минут назад.
Волосы... Боже, мои волосы. Вчера они красивой волной спадали на плечи, сегодня представляли собой свалявшийся, спутанный ком, похожий на птичье гнездо. В них запеклось всё – сперма, пот, вино, слюна. Пряди слиплись в неопрятные космы, торчащие в разные стороны.
