Возрастные незнакомцы, те двое, что наблюдали за мной весь вечер, наконец, тоже получили своё. Один, с сединой на груди, усадил меня на себя сверху и заставил скакать, пока его глаза не закатились от удовольствия.
– В твои годы я таких, как ты, дюжинами имел, – прохрипел он, кончая в меня. – Но ты особенная. Есть в тебе что-то… профессиональное.
Второй, помоложе, взял меня сзади, одновременно зажимая рот рукой, чтобы я не кричала, и нашёптывал на ухо:
– Слышал про тебя, Настя. Говорят, ты тут всех обслуживаешь. И пиздой, и попой, и ртом. Давай, покажи старикам, на что способна.
Я показывала. Я старалась для каждого. Я стала машиной, автоматическим устройством для получения и доставления удовольствия. Я перестала считать, сколько раз меня брали, сколько раз я кончала, сколько спермы приняла внутрь и проглотила. Моё тело работало на автопилоте, реагируя на прикосновения, на толчки, на грубые слова, и каждый раз откликаясь новым оргазмом.
– Слышь, пацаны, а она реально машина! – услышала я сквозь пелену. – Я пятый раз кончаю, а она всё стоит на коленях и ротик открывает!
– Настя, ты как батарейка «энерджайзер» – работаешь и работаешь, не останавливаешься! Уважаю!
– Такую жену искать надо! Чтобы и дома порядок, и в постели – конвейер! Ахмеду повезло!
– Если б у меня была такая шлюха, я б её вообще из дома не выпускал. Только ебал и ебал, круглые сутки.
Я впитывала эти слова, как губка. Они были моей платой. Моим признанием. Я была не просто шлюхой – я была лучшей шлюхой. Профессионалом. И это стало новой, извращённой точкой опоры в моём шатком мире.
День слился в вечер. Границы стёрлись окончательно. Мы ели, пили, занимались сексом, снова пили. Я не знала, сколько времени, не знала, какой сейчас день. Я существовала в этом вневременном пузыре похоти и разврата, и меня это устраивало. Я стала частью этого механизма. Винтиком в машине наслаждения. И в этом была своя, странная, медитативная удовлетворённость.
5 глава Домашний очаг
Поздно ночью, когда силы окончательно покинули даже самых выносливых, начался разъезд. Ахмед, усталый, но довольный, организовал машины. Меня, вместе с другими девчонками, усадили на заднее сиденье чёрного внедорожника. Мы ехали молча, уставшие, но странно умиротворённые. Светка дремала, положив голову на плечо Ленке. Маринка смотрела в окно, и на её губах играла лёгкая, загадочная улыбка.
Я смотрела на мелькающие огни ночного города. Они казались нереальными, как в другом измерении. Там, за этими огнями, была моя квартира, моя жизнь с Стасом, мои герани на балконе. Но всё это было так далеко, так призрачно. Я чувствовала себя путешественницей во времени, вернувшейся из другого мира. Мира, где нет правил, нет стыда, есть только тела, желания и сперма.
Машина остановилась у моего подъезда. Я вышла. Ночной воздух был прохладным и чистым. Он обжёг лёгкие после спёртой атмосферы в доме Ахмеда. Я не оглядывалась. Просто вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь своим ключом.
Тишина. Абсолютная, гробовая тишина встретила меня. Запах дома – моего порошка, мебели, книг – ударил в нос, вызвав странный спазм ностальгии. Я скинула туфли, прошла в спальню. Наша с Стасом постель была аккуратно застелена.
Я стояла посреди спальни, в тишине, которая после этого безумного уик-энда казалась почти осязаемой – плотной, ватной, давящей на уши. Наша кровать, заправленная идеально ровным покрывалом, смотрелась как музейный экспонат – нетронутая, чистая, правильная. А я, в этом белом платье, пропахшем чужим потом, спермой, табаком и дешёвым парфюмом, чувствовала себя грязным пятном на этой стерильной картине.
Я стояла неподвижно несколько секунд, просто глядя на своё отражение в тёмном зеркале шкафа. Силуэт, размытый ночным мраком, казался чужим. Я подняла руки, взялась за подол платья – тонкая, мнущаяся ткань, ещё утром казавшаяся такой невинной, а теперь – свидетельница моего падения. Медленно, почти ритуально, я потянула его вверх.
Ткань поползла по телу, обнажая сначала колени – на них всё ещё виднелись красноватые следы от долгого стояния на жёстком полу. Потом бёдра – на внутренней стороне запеклись тёмные разводы, мои и чужие, уже высохшие, но всё ещё липкие на ощупь. Живот – на нём, чуть ниже пупка, я нащупала пальцем засохшую каплю, в свете уличного фонаря блеснувшую белым. Я стряхнула её, но ощущение осталось.
Платье, наконец, соскользнуло с плеч и упало к ногам бесформенной кучей. Я перешагнула через него, оставляя лежать на полу, как сброшенную кожу. Осталась в одних трусиках – тех самых, простых, хлопковых, в которых уезжала из дома Ахмеда. Они тоже были влажными, промокшими насквозь, и когда я стянула их, они прилипали к коже, оставляя мокрый след.
Я стояла голая посреди спальни. Совершенно, абсолютно голая. Воздух в комнате был прохладным, чистым, пах моим любимым кондиционером для белья, и этот запах так контрастировал с тем, чем пропахла я, что на мгновение мне показалось – я сейчас задохнусь от этого контраста.
Я подошла к кровати. Медленно, чувствуя, как прохладный паркет холодит ступни, как каждый шаг отдаётся лёгкой, ноющей болью в бёдрах и пояснице. Остановилась у края, провела рукой по покрывалу – мягкому, пушистому, идеально чистому. Моя рука, ещё хранящая запах чужих тел, оставляла на нём едва заметный след.
Я откинула покрывало. Под ним оказалась прохладная, свежая простыня – Стас всегда любил, чтобы постель была идеально заправлена, даже в его отсутствие. Я забралась на кровать, сначала села, потом, опершись на руки, легла на спину.
Простыня обожгла тело холодом. Я вздрогнула, но не отодвинулась. Наоборот, растеклась по ней, позволяя этому холоду проникнуть в каждую клеточку, остудить разгорячённую, ноющую кожу. Я чувствовала, как простыня впитывает в себя остатки той, другой жизни – липкую влагу между ног, запах пота на груди, солёные разводы на шее.
Я закрыла глаза. И сразу же перед внутренним взором поплыли картинки – лица, члены, звуки, запахи. Грубые руки на моём теле. Громкий хохот Башира. Тяжёлое дыхание Ахмеда. Вкус спермы во рту. Всё это смешалось в один огромный, пульсирующий ком, который сейчас, в этой тишине, казался невероятно далёким и в то же время – таким близким, что я чувствовала его каждой порой кожи.
Я раздвинула ноги, позволяя прохладному воздуху коснуться самого чувствительного места. Между ног всё ещё саднило, пульсировало тупой, но приятной болью. Я провела рукой по животу, вниз, коснулась пальцами влажных складок. Они отозвались слабой судорогой – тело, уже привыкшее к постоянной стимуляции, требовало продолжения даже сейчас, в одиночестве.
Но сил не было. Абсолютно. Я убрала руку и просто лежала, глядя в потолок, чувствуя, как тяжелеют веки. Где-то в глубине квартиры тикали часы – мерно, успокаивающе. Этот звук, такой домашний, такой обычный, помогал отгородиться от воспоминаний, отодвинуть их на задний план.
Я думала о Стасе. О том, как он вернётся завтра. Как увидит меня – чистую, вымытую, в его любимом шёлковом халатике. Как я буду рассказывать ему всё, каждую деталь, а он будет слушать, и в его глазах будет гореть тот самый тёмный огонёк, который делал нашу связь такой особенной. И как потом, когда слова закончатся, он возьмёт меня – нежно или грубо, неважно, – и его прикосновения смоют всё, заменят собой все чужие прикосновения, оставят только его запах, его тепло.
С этой мыслью, тёплой и успокаивающей, как глоток горячего чая, я начала проваливаться в сон. Тело, наконец, расслабилось, отпустило напряжение. Я чувствовала, как мышцы одна за другой перестают ныть, как уходит боль, как остаётся только глухая, тягучая усталость.
Я спала. Голая, на чистых простынях, в тихой, безопасной квартире. Но во сне меня снова настигали они – мужские руки, члены, голоса. И я, уже не сопротивляясь, снова плыла по этому тёмному, сладкому течению, зная, что утром проснусь и снова стану Настей – женой, хозяйкой, хранительницей очага.
А пока – я спала. И во сне улыбалась.
