Глава 1: Звонок в тишину.
Сознание возвращалось ко мне неохотно, будто через толстый слой ваты. Первым, как всегда, пришёл запах. Он обволок меня, проник в ноздри, в горло, в лёгкие — густой, спёртый, тошнотворно-сладкий коктейль из десятков оттенков, смешавшихся в одну липкую симфонию. Сперма — её было так много, что она, казалось, висела в воздухе невидимыми частицами, оседала на коже, на языке. Пот — мужской, резкий, солёный, с кисловатой ноткой перегара. Дорогой парфюм — те самые тяжёлые восточные ароматы, которыми щедро поливали себя вчерашние гости, и которые сейчас смешались в приторную какофонию. Сигаретный дым — застарелый, въевшийся в шторы, в подушки, в мои волосы. И под всем этим — едва уловимый, издевательский шлейф шашлыка, прогоревшего угля и подгоревшего мяса, напоминание о вчерашнем пиршестве.
Я лежала на незнакомой огромной кровати, прижавшись спиной к холодной деревянной спинке. Моё тело было чужим, тяжёлым, ватным. Каждая мышца ныла отдельной, вывернутой болью — от шеи, которую кто-то безжалостно сжимал прошлой ночью, до кончиков пальцев ног, судорожно вцеплявшихся в простыни во время бесчисленных оргазмов. Особенно ныли те места, которые за прошедшую ночь подверглись самому интенсивному и не самому бережному использованию. Между ног саднило глухо, тягуче, как после долгой болезни. Анус пульсировал тупой болью, отдающей в копчик при малейшем движении. Губы распухли, потрескались, в уголке рта запеклось что-то солёное, липкое.
Я попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись, веки, казалось, налиты свинцом. С трудом разлепив их, я увидела лишь серый полумрак — шторы были задёрнуты неплотно, и сквозь них пробивался унылый, осенний свет. Комната тонула в беспорядке, достойном поля битвы. Вокруг, на этой бесконечной кровати, вповалку спали тела. Я не стала вглядываться, чьи. Мужские, женские, переплетённые, разбросанные, голые и полуодетые. Кто-то храпел, кто-то всхлипывал во сне, кто-то бормотал неразборчиво. На полу, среди скомканной одежды, валялись пустые бутылки из-под коньяка и виски, пепельницы, полные окурков, надкусанные фрукты, рассыпанные орехи.
Внутри меня было странное, контрастное чувство. С одной стороны — пустота. Абсолютная, выжженная пустота, будто из меня вынули душу и хорошенько вытряхнули. С другой — удовлетворение. Глубокое, животное, примитивное удовлетворение сытости. Как у котла, который наконец-то использовали по назначению — жгли в нём угли до самого дна, а теперь он остывает, храня тепло. Моё тело получило то, что оно хотело. Всё, что оно хотело. И даже больше.
И именно в этот момент тишину разорвал резкий, настойчивый звук. Вибрация. Она отозвалась болезненным эхом где-то в висках, заставив меня поморщиться. Телефон. Мой телефон. Я шарила рукой по сбитым, мокрым простыням, по чьим-то ногам, по подушкам, пока пальцы не наткнулись на холодный, гладкий прямоугольник. Поднесла к глазам. Экран светился в полумраке, и имя на нём было как удар молнии, как глоток свежего воздуха после удушья.
«Любимый».
Стас.
Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать хрипоту, пытаясь вернуть голосу нормальные, человеческие нотки. Провела языком по пересохшим губам, сглотнула горьковатую слюну. И нажала на зелёную кнопку.
— Алло, милый, — мой голос прозвучал хрипло, простуженно, но в нём я постаралась вложить всю ту нежность, что ещё оставалась во мне.
— Настёнка! Доброе утро, — его голос, тёплый, родной, полился в ухо, как мёд. Таким знакомым, таким безопасным. — Ну как… как прошла твоя… годовщина?
В его интонации была лёгкая, едва уловимая пауза перед словом «годовщина». И нотка любопытства. Не ревности, не осуждения — именно любопытства. Как у зрителя, который ждёт, когда же начнётся самое интересное в спектакле.
Я усмехнулась, прикрыв глаза. И перед моим внутренним взором пронеслись картинки — яркие, как вспышки стробоскопа. Белое кружевное платье, в котором я вчера чувствовала себя богиней разврата. Хор подружек, заоравших «С годовщиной!» в тот самый момент, когда Ахмед кончал в меня. Его дикий, торжествующий взгляд. Грубые толчки, от которых мир вокруг рассыпался на осколки. Мужские тела, сменяющие друг друга, члены во рту, во влагалище, в заднице, сперма, заливающая меня изнутри и снаружи…
— Феерическая, — выдохнула я в трубку, и в моём голосе зазвучала та самая, неподдельная, усталая, но абсолютно честная правда. — Феерическое… блядство. Такого даже в твоих самых смелых фантазиях не было, наверное.
Он тихо рассмеялся на том конце провода. Этот смех был таким лёгким, таким чистым, таким… нашим. Он не осуждал, не ревновал. Он просто принимал.
— Представляю, — сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая зависть — но не к соперникам, а к моим ощущениям. — Ты… в порядке? Ничего не болит?
Этот вопрос, заданный с такой простой, почти отеческой заботой, тронул меня до глубины души. Посреди этого вертепа, среди разбросанных тел, запахов чужих сперм и пота, мой муж спрашивал, не болит ли у меня что-то. Это было так невероятно, так странно, так… правильно.
— Всё болит, — честно призналась я, и мой голос дрогнул. — Каждая мышца. Каждая… дырочка. Но… это приятная боль. Как после хорошей, очень хорошей тренировки. Только масштабнее.
— Побереги себя сегодня, ладно? — в его голосе появились тёплые, заботливые нотки. — Не перегружайся. Выспись. Отдохни.
Он помолчал секунду, а потом добавил тихо, почти шёпотом:
— Я… я рад, что ты развлеклась. Честно.
И я знала, что это правда. Он был рад. Не за себя, а за меня. За то, что я получила то, что хотела. Что моя дикая, тёмная сторона получила выход. Что я вернусь к нему не опустошённая, а наполненная.
— Спасибо, — выдохнула я. И это было не просто слово. Это была благодарность за всё. За его понимание, за его разрешение, за его любовь.
Мы ещё немного поговорили о ерунде. О погоде в Питере — там, оказывается, лил дождь, и Стас жаловался на промокшие ботинки. О том, что он съел на завтрак в гостинице — какой-то безвкусный омлет и растворимый кофе, который он терпеть не мог. О моих планах на день — я сказала, что буду отсыпаться и, наверное, поеду домой к вечеру.
Эти бытовые, ничтожные мелочи были как глоток свежего, чистого воздуха. Они напоминали, что есть другая жизнь. Наша. Та, где мы вместе завтракаем по выходным, где я глажу его рубашки, где пахнет не спермой и потом, а свежим кофе и уютом. И она никуда не делась. Она ждала меня.
— Я тебя очень люблю, — сказала я вдруг, и слова вырвались сами, переполняя меня через край. В них была вся моя благодарность, вся моя нежность, вся моя тоска по нему. — И поздравляю тебя с нашей годовщиной. Пять лет… даже так.
— И я тебя люблю, Насть, — ответил он, и голос его тоже дрогнул. — Очень. И скучаю по тебе дико. Скоро вернусь. И мы отметим… по-своему.
— По-нашему, — поправила я, улыбнувшись.
И мы оба рассмеялись. Этот смех, разделённый сотнями километров, разорванный расстоянием и временем, был самым чистым, самым настоящим, что было у меня за последние сутки. Он был моим якорем. Моим спасением. Моим доказательством, что я — не просто шлюха, не просто набор дырок для чужих утех. Я — Настя. Я — его жена. И эта двойная жизнь, этот порочный, грязный, сладкий ад имеет смысл только потому, что в конце всегда есть он. Мой добрый великан. Мой единственный зритель. Мой муж.
Я нажала отбой и ещё долго лежала, глядя в потолок, чувствуя, как по щеке медленно ползёт одинокая слеза. Слеза благодарности. Или облегчения. Или просто усталости.
А потом рядом со мной заворочалось тяжёлое тело, и чья-то рука, волосатая, тёплая, бесцеремонно легла мне на грудь. Я закрыла глаза. Этот день только начинался. И кто знает, что он мне принесёт.
Но главное я уже знала: у меня есть он. Мой Стас. Мой дом. Моя тихая гавань. И пока он есть, я выдержу всё. Даже этот ад. Даже эту сладкую, порочную, бесконечную ночь.
Глава 2: Легкая бабочка в пасти волков.
Я ещё несколько минут лежала неподвижно после того, как экран телефона погас, унося с собой голос Стаса. Вокруг продолжалась своя жизнь – та, что не зависела от моих мыслей и чувств. Где-то за стеной зашумела вода – кто-то встал под душ, смывая с себя следы ночного пиршества. Послышались приглушённые голоса, мужской смех, звон посуды. Дом просыпался, выползал из тяжёлого похмельного забытья, и мне тоже нужно было вставать.
Тело протестовало. Каждое движение давалось с трудом, будто я за ночь пробежала марафон или разгрузила вагон угля. Мышцы живота ныли от постоянного напряжения, бёдра саднили в тех местах, куда впивались чужие пальцы, а низ живота отзывался глухой, тянущей болью при любой попытке пошевелиться. Особенно чувствительным было всё, что касалось недавнего использования – влагалище пульсировало ровным, успокаивающим теплом, анус саднил при каждом движении, напоминая о том, как глубоко и долго меня там имели. Но в этой боли было что-то странно приятное, успокаивающее. Как после хорошей, качественно выполненной работы. Моё тело знало, что оно справилось. Выдержало. Угодило.
