Я вскрикнула. Не от боли — от неожиданности, от ощущения чудовищной, распирающей полноты. Моя киска, всё ещё залитая спермой Ахмеда, влажная, размягчённая, приняла его сразу, без сопротивления. Я чувствовала, как его толстый член раздвигает меня, как он трётся о стенки, покрытые чужой спермой, как внутри всё хлюпает и чавкает от этого нового вторжения.
«У-у-у, — протянул он довольно, начиная двигаться. — Мягкая какая, скользкая. Вся залитая, как тёплая печка. Хорошо Ахмед поработал, подготовил нам шлюшку».
Его толчки были медленными, размашистыми, глубокими. Каждый раз он выходил почти полностью и снова вгонял себя до упора, и я слышала влажные, хлюпающие звуки, которые издавало моё тело. Эти звуки были отвратительными. И они заводили меня ещё больше.
Второй, молчаливый, подошёл к моему лицу. Я увидела его член прямо перед собой — длинный, тонкий, с блестящей от предсемени головкой. Он взял меня за волосы, оттянул голову назад и просто сунул его мне в рот.
«Работай», — сказал он коротко. Единственное слово за всё время.
Я работала. Я открыла рот шире, приняла его член, стараясь расслабить горло, чтобы он проходил глубже. Языком я обводила его ствол, головку, собирала солоноватую влагу, которая сочилась из отверстия. Он пах мылом, потом и чем-то пряным, восточным.
Они двигались вразнобой. Седой сзади задавал свой ритм — медленный, тягучий, как патока. Молчаливый в моём рту двигался быстрее, резче, его член то выскальзывал почти полностью, то снова входил глубоко, касаясь самого горла. Я задыхалась, давилась, слюна текла по подбородку, смешиваясь с потом, заливала грудь. Но я не останавливалась. Я не могла остановиться. Моё тело жило своей собственной жизнью, подчиняясь этим двум чужим, незнакомым мужчинам.
Боль смешалась с усталостью. Усталость — с отвращением. Отвращение — с тем самым предательским, грязным наслаждением, которое пробивалось сквозь всё, как трава сквозь асфальт. Я чувствовала, как внутри меня, там, где двигался толстый член седого, закипает новый оргазм. Это было неправильно. Это было слишком. Но это было.
И в этот момент в комнату зашла Маринка.
Она была абсолютно голая. Вся — от влажных после секса волос до кончиков пальцев ног с алым педикюром. Её тело блестело от пота, на груди и животе виднелись красные следы от чьих-то губ и пальцев, а между ног, по внутренней стороне бёдер, медленно стекала белая, густая струйка спермы. Она не вытиралась, не прикрывалась. Она шла с гордо поднятой головой, как королева, только что покинувшая тронный зал.
В руках у неё был телефон — тот самый, с которого она снимала весь вечер. Она подошла ближе, встала так, чтобы в кадр попало всё: я на четвереньках, седой сзади, входящий в меня по самые яйца, молчаливый спереди, трахающий меня в рот, и моё искажённое смесью боли и наслаждения лицо.
«О, какая картина! — воскликнула она с искренним, профессиональным восхищением. Её голос был слегка хриплым — видимо, Мурат тоже не терял времени даром. — Просто шедевр порнографического искусства! Насть, ты как? Держишься?»
Я не могла ответить. Мой рот был занят. Только мычание и сдавленные стоны вырывались наружу, когда член молчаливого на секунду ослаблял хватку.
Маринка обошла нас кругом, снимая с разных ракурсов. Она приседала, чтобы заснять, как член седого входит в меня, как мои половые губы, опухшие и мокрые, обхватывают его толстый ствол. Она поднимала телефон выше, чтобы запечатлеть моё лицо с текущей слюной и выпученными от натуги глазами. Она была режиссёром, оператором и критиком в одном лице.
«Давай, Насть, улыбочку! — скомандовала она, и я услышала в её голосе ту самую нотку, с которой она командовала на съёмках любительского порно в молодости. — Покажи, как настоящая шлюха справляется с двумя сразу! Чтобы муж потом гордился!»
Я попыталась улыбнуться. Честно. Но вместо улыбки из моего горла вырвался только сдавленный, хриплый стон, потому что молчаливый в этот момент вошёл особенно глубоко, коснувшись самого нёба. Но я посмотрела в камеру. Посмотрела прямо в объектив, и в моих глазах, я знала, читалось всё: боль, унижение, наслаждение, безумие и абсолютная, тотальная покорность.
«Умница! — похвалила Маринка, не отрываясь от съёмки. — А теперь сожми его сильнее, Насть. Сделай седому приятно. Ты же у нас тренированная».
Я сжала. Изо всех сил, как учили мои упражнения Кегеля, которыми я так гордилась. Мышцы влагалища схватили член седого мёртвой хваткой, сдавили его так, что он замер на полудвижении и застонал — низко, басовито, с ноткой удивления.
«Ох ты ж блядь… — выдохнул он. — Что это было? Ты видела? Она меня чуть не выплюнула!»
Маринка засмеялась — звонко, довольно. «А вы думали! Это не просто шлюха, это шлюха-спортсменка! Тренированная, выносливая, с намёком на масс-медиа!»
Я не слышала, что ответил седой. Я снова провалилась в ощущения. Молчаливый ускорился, его член задвигался в моём рте быстрее, резче, почти выбивая дыхание. Я чувствовала, как он приближается к финалу — по напряжению его бёдер, по сбившемуся дыханию, по тому, как его пальцы сжали мои волосы сильнее.
И тут в комнату начали подтягиваться другие.
Первым вошёл Казим. Он был уже голый, его молодое, поджарое тело блестело от пота, а член стоял твёрдый, налитой, готовый к новому раунду. Он подошёл к нам, встал рядом, наблюдая за процессом с ленивым, одобрительным интересом.
«Меняетесь?» — спросил он у молчаливого, кивнув на мой рот.
Молчаливый только кивнул — он был слишком занят, чтобы говорить. Но через минуту он дёрнулся, его бёдра заходили быстрее, и я почувствовала, как в мой рот ударила первая горячая струя спермы. Она была не такой густой, как у Ахмеда, но её было много. Он кончал долго, с хриплыми стонами, заливая мой рот, горло, язык. Я глотала. Глотала всё, что он давал, чувствуя, как горьковатая, солёная жидкость скользит в пищевод, заполняя желудок. Он кончил и сразу вышел, оставив мой рот открытым, полным спермы, часть которой потекла по подбородку на грудь.
Казим не стал ждать. Он шагнул вперёд, взял меня за подбородок, повернул к себе и, не глядя на сперму, текущую по моему лицу, сунул свой член мне в рот.
«Давай, Настя, теперь я. Не останавливайся».
Я не останавливалась. Я уже не могла. Я сосала его член, чувствуя вкус его кожи, смешанный с остатками чужой спермы у меня во рту. Я работала языком, старалась, потому что другого выбора не было. Потому что моё тело само знало, что нужно делать.
Сзади тем временем седого сменил Талгат. Он вошёл в меня без предисловий, сразу глубоко, и я застонала — в голос, насколько это было возможно с членом во рту. Его член был моложе, горячее, он двигался быстрее, агрессивнее, вбиваясь в мою залитую киску с такой силой, что я налетала на Казима, и тому приходилось придерживать меня за голову, чтобы я не подавилась.
«Да, сучка, да! — рычал Талгат, вколачиваясь в меня. — Соси давай, пока тебя сзади имеют! Вот так, ёбаная кукла!»
Я была куклой. Я была вещью. Набором отверстий, которые использовали по очереди, одновременно, в любом порядке. Кто-то кончал мне на лицо, кто-то — внутрь. Кто-то выходил, и его место тут же занимал другой. Я перестала считать. Перестала различать. Перестала понимать, где чей член, чьи руки, чьи стоны. Всё слилось в один непрерывный, животный, пульсирующий поток.
Меня переворачивали. Сажали на себя. Заставляли скакать сверху, пока чьи-то руки мяли мою грудь, а чьи-то пальцы залезали в задницу. Меня ставили раком, и кто-то входил сзади, кто-то спереди, и я чувствовала, как их члены трутся друг о друга через тонкую перегородку, и это было так неправильно, так грязно, так возбуждающе, что я кончала снова и снова, без остановки, судорожными, рваными оргазмами.
Моё сознание плавало где-то над телом, отдельно. Оно парило под потолком этой роскошной спальни и наблюдало за вакханалией внизу. Оно видело меня — растрёпанную, мокрую, в разорванном свадебном платье, с размазанной тушью и спермой на лице, на груди, на животе, на бёдрах. Оно видело мужчин, которые сменяли друг друга, как на конвейере. Оно слышало их голоса, их хриплые выкрики, их грубые комплименты и команды.
А тело… тело работало. Оно принимало, сжималось, кончало, сжималось снова, принимало снова. Оно не знало усталости. Оно знало только одно: служить. Быть дыркой. Принимать член. Доставлять удовольствие.
Сквозь пелену наслаждения и изнеможения, сквозь туман, застилавший глаза, я ловила обрывки фраз. Они врезались в сознание, как горячие клейма, и каждый раз заставляли моё тело откликаться новой волной возбуждения.
«Узкая, блядь! После всех ещё узкая! Ты чувствуешь, пацаны? Она как девственница! Как будто её первый раз имеют!»
«Выносливая шлюха! Кончает, как лошадь! Я насчитал уже пять раз, а она всё орёт!»
«Смотри, как она сжимается! Специально тренировалась, наверное! Чтобы нам, кавказцам, угодить!»
«Глотай, сука, глотай всё до капли! На годовщину! Пусть у тебя внутри будет наш праздник!»
«Идеальная баба! Муж дома сидит, а она тут всех подряд обслуживает! И довольная при этом!»
«Какая попка! Я б в ней жил!»
И от этих слов, от этой грубой, животной похвалы, от этого признания моей «профессиональной пригодности», я заводилась ещё больше. Я чувствовала, как внутри меня разгорается гордость. Чёртова, извращённая, больная гордость шлюхи, которую оценили по достоинству.
