Саша не отрывался, пока судороги не стали затихать. Он продолжал водить языком, но уже медленнее, мягче, как бы успокаивая. Его пальцы замерли внутри, чувствуя пульсацию. Потом он медленно вынул их. Они блестели в полосе света. Наступила тишина, нарушаемая только её тяжёлым, хриплым дыханием и тиканьем часов в соседней комнате. Алла лежала, раскинувшись, словно после удара током. Глаза её были закрыты, но слёзы, наконец, потекли из-под век — медленно, молча, без всхлипов. Это были слёзы не удовольствия, а абсолютной, тотальной капитуляции тела перед насилием, доведённым до автоматизма. Дыхание Аллы выровнялось, перейдя в тяжёлое, сонное послесловие оргазма. Её тело обмякло, стало податливым как глина. Саша поднял голову. Его губы и подбородок были влажными, блестящими. Он посмотрел на Алика.
— Хорошо, — сказал Алик, словно оценивая работу ученика. — Ты справился с этапом подготовки. Теперь переходим к основному процессу. Встань на колени у края кровати.
Сзади раздался звук расстегивающейся ширинки. Он замер, понимая, что будет дальше. Его собственное возбуждение, приглушённое унижением, вспыхнуло с новой, грязной силой. Он чувствовал его — толстый, упругий, не дававший забыть о себе ни на секунду. Алик встал за ним. Приспустил его трусы. Его руки легли на бёдра Саши, сжали их, пальцы впились в плоть.
— Не напрягайся. Сделай глубокий вдох, — прошептал он, и его член, смазанный чем-то скользким и холодным, упёрся в напряжённое, неготовое отверстие. — Ты ведь хочешь, чтобы всё прошло хорошо?
Саша кивнул. Он попытался расслабиться, но тело не слушалось, зажималось в животном ужасе.
— Тссс... — Алик прижался к его спине всем весом, одной рукой обхватил его за грудь, прижимая к себе, другой направил себя. — Принимай. Принимай своего учителя.
И он вошёл. Медленно, но неумолимо, преодолевая сопротивление, раздвигая, входя в самое нутро. Боль была острой, разрывающей, белой и чистой. Саша вскрикнул. Слёзы хлынули из его глаз. Он чувствовал, как его распирает, как горячая, чужая плоть заполняет его, вгоняет в него само унижение. Алик замер, давая ему привыкнуть, его дыхание было тяжёлым и влажным у самого уха Саши.
— Видишь? Ты можешь. Ты создан для этого, — прошептал он, и в его голосе прозвучала почти отцовская, извращённая гордость. — Теперь — к ней. Сделай то, что должен.
Его руки подтолкнули Сашу вперёд, к телу мамы. Саша, всё ещё с членом Алика внутри, двинулся, и каждое его движение отдавалось внутри него новой волной боли и странного, непристойного ощущения заполненности. Он оказался над матерью, опираясь на локти по обе стороны от её головы. Она открыла глаза. Их взгляды встретились. В её глазах был ни ужас, ни отвращение. Была пустота, более страшная, чем любая эмоция. Она видела его лицо, искажённое болью и наслаждением, видела Алика за его спиной, и принимала это как данность, как погоду. Алик сзади взял его член в руку, направил к её входу, всё ещё влажному от его же ласк.
— Входи, — приказал он, и вогнал Сашу в неё резким толчком своих бёдер.
Это было одновременно. Движение Алика в него заставило его войти в неё. Он оказался звеном в цепи, передающим силу, унижение, движение. Он был проводником. Чужая воля входила в него, а через него — в неё. Его собственное тело стало инструментом для их обоих. Началось. Ритм задавал Алик. Его мощные, размеренные толчки раскачивали Сашу вперёд-назад. Каждый раз, когда он входил в Сашу до упора, Саша входил в Аллу. Это был жуткий, синхронизированный танец. Звуки смешались: хриплое дыхание Алика, прерывистые всхлипы Саши, тихие, выдыхаемые на каждый толчок звуки из губ Аллы. Мир для Саши сузился до двух точек — разрывающей боли и жгучего трения позади, и тёплой, влажной, запретной тесноты впереди. Боль стала фоновой, растворилась в нарастающем, чудовищном наслаждении. Его член, зажатый внутри матери, пульсировал в такт этим двойным ударам. Он уже не думал. Он чувствовал. Чувствовал себя местом соединения, живым шлюзом, через который проходила вся грязь и страсть этого союза. Алик ускорился. Его руки впились в ягодицы Саши, помогая ему, направляя, по-прежнему контролируя каждый момент. Он наклонялся, целовал в потный затылок, шептал похабности на ухо, и каждый его шёпот заставлял Сашу содрогаться.
— Видишь, как она принимает тебя? Принимает сына... через меня. Мы — одно целое сейчас. Одна плоть. Ты — наша связь.
Алла под Сашей начала меняться. Её дыхание, прежде тихое, стало срываться на стон. Её ноги, лежавшие безвольно, поднялись, принимая не только его, но и толчки, которые через него передавались ей. Её руки скользнули по его мокрой от пота спине, впились в лопатки. Она уже не была пассивной. Её тело отзывалось на этот извращённый, тройной ритм. Она смотрела на сына над собой, и в её пустых глазах что-то дрогнуло — ни любовь, ни ненависть, а признание его как части этого нового, ужасного порядка. Алик почувствовал приближение. Его движения стали резкими, хаотичными. Он зарычал, вцепился в Сашу так, что тому показалось, что сломают рёбра.
— Готовься... принимай... всё! — его голос сорвался на низкий, животный рёв.
И он кончил. Горячая волна хлынула глубоко внутрь Саши, наполняя его, закрепляя своё право. Судорожный толчок сзади и крик Алика стали спусковым крючком для Саши. Его собственное тело, доведённое до предела болью, унижением и трением, взорвалось. Оргазм прокатился по нему, как удар тока, вырывая из горла немой, беззвучный крик. Он кончил в мать, глубоко, чувствуя, как его собственная сперма бьёт в неё в такт последним толчкам Алика. Волна, пройдя через него, докатилась и до Аллы. Её тело выгнулось, прижимая к себе Сашу, её стон, наконец, стал громким и протяжным. Она кончила вслед за ними, её внутренности сжались вокруг члена сына, выжимая из него последние капли, принимая всё, что ему было приказано отдать.
Наступила тишина, тяжёлая, густая, пахнущая потом, спермой и завершённым падением. Алик медленно вышел из Саши. Звук был влажным, окончательным. Саша, лишённый опоры, рухнул на Аллу, чувствуя, как их потные, липкие тела сливаются воедино. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как два сердца бьются рядом — её под его ухом, его собственное — в груди. Алик отошёл, тяжело дыша. Он посмотрел на них — на Сашу, лежащего на матери, на их переплетённые тела, помеченные им. На его лице не было усталости. Было холодное, безраздельное торжество. Он накрыл их одним одеялом, как накрывают готовый, законченный продукт.
— Спите, — сказал он просто. И выключил свет.
В темноте они лежали, не в силах разомкнуть это последнее объятие. Границы между ними были стёрты навсегда. Не осталось ни матери, ни сына, ни любовника. Осталась только новая, троичная форма жизни, скреплённая общим грехом, общей болью и общим, ужасающим освобождением в самом дне. Они были одним целым. И это целое принадлежало Алику...
