Я приподнялась на локтях. Всё тело ломило, каждое движение давалось с трудом. Между ног было мокро, липко, горячо. Я чувствовала, как сперма продолжает вытекать, стекая по внутренней стороне бедра на простыню. Платье, этот символ моей мнимой невинности, превратилось в грязную, мятую тряпку, пропитанную нашим потом, моими соками и его семенем. Шифон прилип к коже, кружево натирало.
Я переползла к нему. Это движение – на четвереньках, по огромной кровати, в разорванном свадебном платье, с вытекающей из меня спермой – было самым унизительным и самым возбуждающим, что я делала в своей жизни. Я чувствовала себя животным, самкой, ползущей к самцу. И это чувство наполняло меня каким-то тёмным, первобытным удовлетворением.
Я наклонилась над его пахом. Запах – резкий, солёный, горьковатый, пахнущий сексом, потом, нами – ударил в ноздри, заставив низ живота отозваться слабой, но явственной судорогой. Я взяла его член в рот. Он был солёным, горьким, тёплым и живым. Я провела языком по головке, собирая остатки нашей смеси, потом взяла глубже, насколько хватило сил.
Я сосала медленно, устало, но старательно. Без прежнего энтузиазма, но с каким-то новым, отупляющим чувством долга. Я выполняла свою работу. Свою функцию. Краем глаза я заметила, что в спальне, оказывается, не пусто. У дверей, прислонившись к косякам, стояли двое мужчин. Те самые незнакомые кавказцы, что были за столом. Они не двигались, не мешали, просто стояли и смотрели. Как на представление. Как на зрелище.
Ахмед, казалось, даже не замечал их присутствия, или оно было для него естественным. Его рука лежала у меня на затылке, не направляя, просто чувствуя, как я двигаюсь.
В этот момент краем глаза я уловила движение в проёме двери за спинами наблюдателей. Там, в коридоре, происходила какая-то возня. Мелькнуло рыжее платье Светки – её кто-то подхватил на руки и уносил куда-то в сторону, и она, запрокинув голову, хохотала. Ленку, в её серебристом наряде, вели под руку двое – она шла послушно, но, кажется, спотыкалась, и её вели, поддерживая. А Маринка... Маринка уходила сама, обнимая за талию Мурата, и её смех, хриплый, довольный, доносился даже сюда.
А из соседней комнаты, куда их всех уводили, уже доносились первые звуки – характерные, ни с чем не сравнимые. Тяжёлое дыхание, приглушённые стоны, ритмичный стук – кровати или тела о стену. Моих подруг уже имели. Прямо сейчас, пока я, стоя на коленях в свадебном платье, досасывала именинника. Это было настолько сюрреалистично, настолько правильно, настолько... по-нашему, что я чуть не кончила снова от одного только осознания.
– А теперь, – Ахмед вдруг резко сел, убирая мой рот со своего члена. Его глаза, обращённые к двери, блеснули. – А ну-ка, раком встань, невеста! Ко мне спиной! Да так, чтобы все видели!
Он грубо перевернул меня, поставив на четвереньки. Моя задница, в кружевных чулках и подвязках, с вытекающей из влагалища спермой, оказалась повёрнутой прямо к двери, прямо к двум наблюдателям, которые, кажется, даже подались вперёд.
– Покажи всем, какой подарок ты мужу приготовила! – гаркнул Ахмед, шлёпнув меня по ягодице так, что звук разнёсся по комнате. – Пусть все видят твою дырочку, которую я сейчас драть буду!
Я замерла в этой позе, чувствуя на себе взгляды. Моё лицо горело от стыда, но тело – тело было согласно. Оно было готово ко всему.
Ахмед плюнул себе на пальцы – я слышала этот звук. Потом почувствовала холодное, влажное прикосновение к своему анусу. Он смазывал, грубо, наспех, не нежно. Потом смазал свой член. Я сжалась в ожидании.
Он вошёл не сразу. Сначала просто надавил головкой, растягивая, продавливая. Было больно – остро, режуще, но эта боль уже была знакомой, почти родной. Она не пугала, она возбуждала. Потом он рванул бёдрами вперёд и вошёл. Полностью. До конца.
Я закричала. Не от боли – от шока, от полноты ощущения, от того, что он снова во мне, но уже по-другому, в том месте, которое для многих было запретным, а для нас с ним – уже почти привычным.
Он начал двигаться. Медленно, растягивая, смакуя каждый миллиметр. Его руки держали меня за бёдра, пальцы впивались в плоть до синяков. Я стояла на четвереньках, уткнувшись лбом в подушку, и чувствовала, как он входит и выходит, входит и выходит, размеренно, ритмично, безжалостно.
– На, сука! – рычал он, ускоряясь. – Получай моё поздравление! Всю сперму получай, до последней капли! Чтоб внутри всё горело! Чтоб ты неделю ходила и чувствовала меня!
И я снова, в который раз за эту ночь, почувствовала, как внутри закипает тот самый тёмный, тягучий жар. Оргазм подкрался незаметно, накатил волной, захлестнул с головой. Я закричала, заглушая его рык, и кончила прямо на его член, сжимая анус в судорожных спазмах. А он, почувствовав это, зарычал ещё громче и кончил следом, заливая мою прямую кишку новой, горячей порцией.
Он вышел, и я просто рухнула на бок, на мокрую, сбившуюся простыню. Не в силах пошевелиться. Не в силах даже дышать нормально. Из меня текло – отовсюду. Спереди, сзади. Платье, казалось, впитало в себя всю эту влагу, стало тяжёлым, мокрым, липким.
Ахмед повалился рядом на спину, тяжело дыша. Через минуту, когда дыхание немного выровнялось, он потянулся к тумбочке, достал сигарету, закурил. В свете вспыхнувшей зажигалки я увидела его профиль – довольный, расслабленный, с лёгкой улыбкой на губах.
– Ух... – выдохнул он, выпуская струю дыма в потолок. – Какая же ты сочная блядина, Настя. Я бы из тебя, сука, всю жизнь хуй не вытаскивал. Привязал бы к кровати и драл, драл, драл...
Он повернул голову, посмотрел на меня. Потом его рука легла мне на затылок, и он снова, уже без прежней грубости, но с той же властностью, повернул моё лицо к своему паху.
– Дососи, – сказал он тихо. – Опустоши меня полностью. Как хорошая шлюха. Я хочу быть пустым.
Я послушно, как заводная кукла, доползла до него. Взяла его член в рот. Он был уже мягкий, влажный, пахнущий нами, но я сосала, высасывая из него последние, остаточные капли. Сосала до тех пор, пока он не застонал – тихо, сквозь зубы, от смеси боли и остаточного наслаждения. Сосала, пока он не стал абсолютно, полностью пустым.
Ахмед глубоко затянулся, выпустил дым и сел на кровати. Он потянулся, хрустнув суставами, и посмотрел на двух мужчин, которые всё это время стояли в дверях, наблюдая за нами, как за спектаклем в театре одного актёра. Смотрели молча, не шевелясь, только их дыхание, казалось, стало тяжелее, а в глазах горел тот самый голод, который я уже видела сегодня много раз.
– Всё, пацаны, – сказал Ахмед, вставая и поправляя брюки. Он затянулся ещё раз, стряхнул пепел прямо на пол у кровати. – Шлюха свободна. Берите. Только... – он усмехнулся, бросив на меня последний взгляд, в котором читалось что-то вроде гордости и предупреждения одновременно, – только не порвите. Она мне ещё нужна.
И он вышел, оставив меня на этой огромной, мокрой, пропахшей сексом кровати, с вытекающей из меня спермой, в разорванном свадебном платье, на растерзание двум незнакомым мужчинам, которые уже медленно, не спеша, двинулись в мою сторону.
Глава 5 : Брачная ночь с братвой.
Дверь за Ахмедом закрылась, и в комнате повисла та особенная, густая тишина, которая бывает только перед бурей. Я лежала на боку, раскинув руки, чувствуя, как из меня всё ещё сочится его сперма, как она тёплыми, липкими ручейками стекает по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с моими соками и впитываясь в безвозвратно испорченное свадебное платье. Мои глаза были полузакрыты, дыхание — рваным, тело — ватным, неспособным даже пошевелиться.
Но тишина длилась недолго.
Я услышала их шаги — тяжёлые, уверенные, не спрашивающие разрешения. Двое. Те самые незнакомые, возрастные кавказцы, которые весь вечер сидели в углу, пили коньяк и смотрели на меня тяжёлыми, маслянистыми взглядами. Теперь они стояли надо мной, и я наконец могла рассмотреть их при тусклом свете ночника, отбрасывающем тёплые блики на их тела.
Они уже разделись.
Первый — с густой сединой на мощной груди, покрытой курчавыми седыми волосами. Его тело не было таким монументальным, как у Ахмеда, но в нём чувствовалась та особая, возрастная сила, которая не нуждается в демонстрации. Крупный живот, сильные руки, короткие, но толстые пальцы. И член — не самый длинный, но невероятно толстый, с тёмной, налитой кровью головкой, уже готовый к действию.
Второй — моложе, лет сорока пяти, поджарый, жилистый, с хищным лицом и тонкими губами, сложенными в лёгкую, почти презрительную усмешку. Его тело было гладким, без единой волосинки, и это делало его особенно опасным, особенно чужим. Член у него был длинный, тонкий, с изящным изгибом, и он поигрывал им, глядя на меня сверху вниз, как кот на полуживую мышь.
«Ну что, невеста, — произнёс старший, и его голос был низким, прокуренным, с хрипотцой. — Отдыхать будем или работать?»
Я не ответила. Я просто смотрела на них снизу вверх, чувствуя, как внутри, где-то в самой глубине, несмотря на усталость, несмотря на боль, несмотря на всё, закипает знакомое, тёмное, грязное тепло.
Они кинулись на меня одновременно. Не грубо, но с той стремительной, хищной грацией, которая бывает только у настоящих охотников. Меня перевернули, поставили на четвереньки, даже не спрашивая, даже не давая времени прийти в себя. Чьи-то сильные руки развели мои бёдра, чьи-то пальцы грубо раздвинули ягодицы, обнажая оба отверстия сразу.
Первый, седой, не стал ждать. Он просто плюнул себе на ладонь, наскоро смазал свой толстый член и, без предисловий, без подготовки, вошёл в моё влагалище.
