— Не бойся. Он тебя не укусит. Прими его. Всё. Сначала головку. Языком обведи.
Саша, с ощущением, что он сейчас задохнётся или сойдёт с ума, открыл рот. Его губы обхватили мягкую, упругую головку. Язык, будто чуждый, сделал то, что велели — провёл по нежной борозде, по венчику. Солоноватый, специфический вкус заполнил рот. Тошнота подкатила к горлу, но он подавил её, заставил себя дышать через нос.
— Да, вот так... Медленно. Не торопись. Ты не голодная собака. Ты... инструмент. Инструмент для моего удовольствия.
Его мир сузился до этого места, до этого запаха, до тяжёлой руки на затылке, до низкого, довольного вздоха, раздавшегося над ним.
— Глубже, — скомандовал Алик, и его пальцы сильнее впились в волосы, направляя, помогая, а по сути — заставляя. — Расслабь горло. Не давись. Просто прими. Всё глубже. Да... Вот. Чувствуешь? Чувствуешь, как он заполняет тебя? Как занимает то место, где должно быть твоё слово, твой протест? Теперь тут он. Моя воля. Твой рот — это дыра, через которую я вливаю в тебя покорность. Глотай её. Глотай и молчи.
Саша давился. Слёзы выступили на глазах и потекли по щекам, смешиваясь со слюной у его рта. Он пытался найти ритм, как учили, но это было иначе. Это была не ласка. Это было потребление. Потребление его унижения. Каждое движение его головы, управляемое рукой Алика, каждый толчок в его сжатое горло, каждый хриплый стон удовольствия сверху — всё это было кирпичиками в стене, окончательно замуровывающей того Сашу, который мог хотеть, бояться, стыдиться. Оставалась только функция. Механизм для обслуживания. Алла была инструментом в одной комнате, он — в другой. И Алик переключался между ними, как между разными насадками для одного аппарата. Процесс длился мучительно долго. Алик не торопился. Он руководил, давал указания: медленнее, языком сильнее, руками помоги. Он наслаждался не только физическим ощущением, но и самой картиной, и беззвучными рыданиями, от которых вздрагивали плечи Саши. Наконец, его дыхание участилось, пальцы в волосах сжались в судороге.
— Готовься, — прохрипел он. — Готовься принять. Всё. До капли. Это твоя плата. Твоё причастие.
И он кончил. Горячее, густое, с резким запахом. Саша подавился, попытался отстраниться, но рука на затылке держала его с железной силой, заставляя проглотить всё, до последней капли, ощущая, как тошнотворная жидкость обжигает горло и заполняет желудок пустотой и позором. Только тогда рука ослабила хватку. Саша отпрянул, кашляя, вытирая рот тыльной стороной ладони, по щекам его текли слёзы и слюна. Он сидел на коленях, сгорбленный, не в силах поднять голову. Алик, спокойно поправив одежду, застёгивая ширинку, смотрел на него сверху. На его лице было выражение глубокого, животного удовлетворения, смешанного с презрением. Алик обратился к Саше, который сидел, превратившись в столб ледяного ужаса.
— Твоя очередь. Иди к маме. И делай то, что хотел. Но не как тогда. Спокойно. Медленно. Как по инструкции. Я буду наблюдать. И направлять. Это — твой экзамен на вступление в новый мир. Не облажайся.
Саша поднялся. Его ноги были ватными. Он шёл по коридору, как на эшафот. Дверь в спальню была приоткрыта. Он вошёл. Алла лежала на кровати, на спине, как велели. Она лежала в одном белье — простых белых трусах и бюстгальтере. Её глаза были закрыты, но слёзы текли из-под век. Тело её, пышное, бледное безвольно раскинулось на простыне. Алик вошёл следом. Он присел в кресло у стены, в тени. Присутствовал, как режиссёр, как тюремный надзиратель.
— Начинай, — сказал он тихо. — Раздень её полностью.
Саша подошёл к кровати. Его руки тряслись. Он потянулся к застёжке бюстгальтера на её спине. Пальцы скользили, не слушались. Он чувствовал тепло её кожи, слышал её прерывистое дыхание. Она немного приподнялась, чтобы ему было легче. Наконец, застёжка поддалась. Он стянул бретели. Её груди, тяжёлые, с тёмными ореолами, вывалились на бок. Он замер, глядя на них. Вожделение, которое должно было вспыхнуть, было придавлено тошнотворным стыдом и леденящим ужасом от происходящего.
— Не пялься. Продолжай, — раздался голос из темноты.
Саша крючком пальца зацепил резинку её трусов и стянул их вниз по бёдрам, по ногам. Теперь она лежала полностью обнажённая. Беззащитная. Его мать. И объект предстоящего "ритуала".
— Ложись рядом. Справа.
Саша, механически подчиняясь, лёг. Тела их почти не касались.
— Теперь прикоснись. К груди. Как я учил. Уверенно.
Саша поднял руку. Кончики его пальцев дрожали. Он коснулся её груди. Кожа была прохладной, мурашки побежали от прикосновения. Она вздрогнула всем телом, но не открыла глаз, только слёз стало больше.
— Не бойся. Она твоя. По моему разрешению.
Он сжал грудь в ладони. То, о чём он мечтал в самых грязных фантазиях. Теперь это было реальностью. Процедура продолжалась. Под тихие, методичные указания Алика из темноты, Саша совершал действия, которые когда-то сводили его с ума. Он ласкал её тело, целовал. Алла лежала на спине, на самом краю матраса. Её голова была запрокинута, шея вытянута в болезненную струну. Только веки её иногда вздрагивали, но глаза не открывались. Между её широко разведённых бёдер, был Саша. Голова его, с всклокоченными волосами, находилась точно в том месте, где сходились её бледные, полные бедра. Его рот работал. Губы были растянуты вокруг её вульвы. Он ласкал. Его язык — плоский, тёплый, влажный — двигался с выверенным, заученным ритмом. Длинные, плавные движения снизу вверх, потом круговые, потом снова вверх. Раз-два-три, круг, раз-два-три. Как на конвейере. Он чувствовал под языком мягкую, почти лишённую тонуса плоть. Вкус был горьковато-солёным, с лёгким привкусом мыла и чего-то глубоко интимного, почти лекарственного. Он дышал носом, и каждый его вдох был наполнен этим густым, женским запахом, который сводил его с ума.
Из горла Аллы время от времени вырывался тихий, сдавленный звук — стон удовольствия, непроизвольный спазм, рефлекторный выдох. Её тело изредка вздрагивало мелкой, неконтролируемой дрожью, но её руки, лежавшие вдоль тела ладонями вверх, не шевелились. Пальцы были слегка согнуты, расслаблены. Она не касалась его головы, не впивалась в простыни. Она была пассивным объектом, который обслуживают. На краю кровати, ближе к изголовью, сел Алик. Он облокотился на подушки. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользил то по экрану, то по фигуре Саши, склонившейся между ног его женщины. Он наблюдал. Контролировал.
— Медленнее, — раздался его низкий, спокойный голос, разрезая тишину. — Не торопись. Делай качественно. Чувствуй язык, а не просто двигай им.
Саша, не отрываясь, замедлил ритм. Его язык стал скользить ещё более тщательно, с почти хирургической точностью, обходя каждую складку, задерживаясь на капюшоне клитора, нажимая чуть сильнее, потом ослабляя давление. Слюна стекала с его подбородка, смешиваясь с её соками, образуя мокрое, тёплое пятно на простыне под ней. Звук стал более влажным, глухим.
— Руками. Не забывай про руки. Разомни её. Она не деревянная.
Саша, всё так же не глядя, поднял руки. Его пальцы, длинные и тонкие, легли на внутреннюю поверхность её бёдер. Он начал разминать мягкую, податливую плоть, двигаясь от колена вверх, к промежности. Пальцы погружались в кожу, оставляя белые отпечатки. Он делал это так же механически, как месил бы тесто. Потом одна его рука поднялась выше, скользнула по её животу, обошла пупок и накрыла левую грудь. Он взял её в ладонь, сжал — нежно, но с ощутимым давлением. Большой палец нашёл сосок и начал водить по нему кругами, слегка закручивая. Тело Аллы отозвалось. Это был не страстный отклик, а чисто физиологическая реакция, как коленный рефлекс. Её бёдра слегка приподнялись, подались навстречу его лицу. Из глубины горла вырвался более протяжный, хриплый звук. Клитор под его языком набух, стал более явным, твёрдым. Влага, которую он вылизывал, стала обильнее, гуще, её вкус стал более выраженным, острым.
— Видишь? — с удовлетворением заметил Алик. — Работает. Даже в таком состоянии тело помнит. Оно отзывается на правильные действия. Продолжай. Сосредоточься на клиторе. Чаще. Короче. Языком, как кисточкой.
Саша повиновался. Он сменил тактику. Его язык задвигался быстрее, короткими, отрывистыми, но точными касаниями прямо по самому чувствительному месту. Он нажимал, отпускал, снова нажимал, описывал быстрые круги. Его пальцы на соске стали работать в том же ритме — щипать, тереть, слегка оттягивать. Вторая его рука соскользнула с её бедра и двумя пальцами осторожно, но уверенно вошла внутрь неё. Было тепло и влажно. Он начал двигать пальцами, находя тот самый угол, про который говорил Алик, и массируя его изнутри в такт движениям языка. Алла задышала чаще. Её грудь стала заметно подниматься и опускаться. Небольшие, едва уловимые судороги пробегали по её животу и внутренней поверхности бёдер. Она всё ещё не издавала осмысленных звуков, но её тихие выдохи стали серией коротких, прерывистых "ах... ах... ах...", вырывавшихся помимо её воли. Её руки наконец сжались в кулаки. Она пыталась сдержаться, удержать это ощущение где-то на периферии сознания, но тело выходило из-под контроля.
Алик наблюдал за этим с холодным, профессиональным интересом. Его взгляд скользнул по напряжённой спине Саши, по изгибу его шеи, по тому, как двигались его плечи. Потом перешёл на лицо Аллы. На её сведённые брови, на плотно сжатые, но подрагивающие губы, на капли пота, выступившие на верхней губе и висках.
— Глубже пальцами, — скомандовал он тихо, но чётко. — И не забывай про грудь. Сожми сильнее. Она это любит, просто забыла.
Саша, весь покрытый испариной, с мокрым от слюны и её соков подбородком, послушно усилил нажим. Его пальцы внутри неё изогнулись, надавили на переднюю стенку. Большой палец на соске впился в плоть. Язык задвигался с такой частотой, что стал почти вибрировать. И тогда с Аллы сорвался звук. Не крик. Долгий, низкий, дрожащий стон, который, казалось, вытягивали из неё клещами. Её тело выгнулось дугой. Пятки врезались в матрас, ягодицы напряглись, оторвались от кровати. Груди вздрогнули. Внутри неё мышцы резко, судорожно сжались вокруг его пальцев, выталкивая их. Волна конвульсий прокатилась от живота до колен. Она тряслась, её голова моталась из стороны в сторону, волосы прилипли ко лбу. Это был оргазм. Неистовый, глубокий, чисто физический, от которого не было спасения даже в самой глухой крепости её разума.
