— Вы только подтверждаете мою догадку про ваш трёхбалльный уровень! Смотрите. Для продолжения рода требуется только попадание спермы в матку. Для этого достаточно минутного изнасилования. Как, собственно, и случалось всю историю человечества. Приходили варвары, насиловали, рождались дети, и называлось это великое переселение народов. До сих пор каждая третья втайне мечтает об изнасиловании. При этом священники любили прихожан, мать любила сына, люди любили родину, и все вместе любили крепкий алкоголь. Любовь никак не описывает конкретно продолжение рода. Это из разряда наших бытовых удобств. Второе. Женщина может до беспамятства любить мужчину, но при этом секс с ним может вызывать у неё постоянное разочарование. Может? Может! Должна ли она, исходя из вашего предположения, что секса без любви не бывает, мучиться в постели и постепенно возненавидеть своего мужчину, или счастливо разделить эти два понятия? Жить с любимым человеком, а трахаться с умелым?
— Вы меня совсем запутали. А почему бы ей не найти такого, чтобы и хорошо трахался, и любить его как человека?
— А почему бы нам всем не быть здоровыми и богатыми? Этот разговор бесконечен, как вся человеческая история! Поэтому предлагаю на сегодня просто принять мой постулат за основу и постараться вам понять собравшихся тут людей. И, может, самой подняться с трёх баллов в понимании сущности секса хотя бы до пяти или шести. Договорились?
Серафима не хотела соглашаться с доводами Жука, но и спорить считала неуместным. Поэтому кивнула в знак согласия.
Вечер разгорался. Им успели трижды поменять бокалы, когда верхний свет был погашен, и внимание собравшихся устремилось на главную сцену. К тому времени на бельэтаже все столики были заняты пёстрыми компаниями. А внизу, в зале и около закутков с мастерами, уже было не протолкнуться. У бара выстроилась очередь за напитками, и Сима оценила своё привилегированное положение. Никакой тебе толкотни, всё приносят, плюс вид с балкона на сцену был великолепным.
Свет потух, музыка из танцевальной перешла в народно-свирельную. Занавес разошёлся, и на фоне расписанного в пастушьих мотивах «задника» на сцене появился то ли баран с мужским телом, то ли мужчина с рогами барана, закрученными в большие улитки по бокам головы. На нём были широкие штаны из шкур и накидки на обувь, стилизованные под копыта.
— Это Пан — древнегреческий бог пастушества и скотоводства, — комментировал ей на ухо Жук.
— Откуда вы это знаете? — удивилась Фима.
— Это всем известно! — поразился её невежеству мужчина. — Как можно было его не узнать! — Кажется, он был даже разочарован.
Фима уже решила обидеться, но тут Жук расплылся в улыбке и показал на программку:
— Тут написано. Это эротическая постановка по мотивам древнегреческого эпоса. История о том, как Пан перепутал Омфалу с Гераклом и чуть не трахнул последнего.
— О, такие истории вам, наверное, близки? — не удержалась Фима.
Жук насилу сдержал улыбку.
Сцена ожила, когда рогатый Пан, воплощение дикой похоти, с хохотом закружил по подмосткам, его мускулистое тело лоснилось под софитами. Вдруг, словно из мифа, выпорхнула стайка девушек-«овечек», едва прикрытых клочками кудрявых шкур, что спадали с плеч, обнажая упругие груди, покачивающиеся в такт их движениям. Ниже пояса — ничего, только гладкая кожа, блестящая в красноватом свете, и ягодицы, дерзко выставленные напоказ, когда они, хихикая, ползали на четвереньках, нарочно виляя бёдрами перед зрителями. Пан, гогоча, носился вокруг, размахивая флейтой, подозрительно похожей на фаллос, и то и дело хватал «овечек» за округлые ягодицы или дёргал за полные груди, отчего те визжали, подыгрывая его грубой игре.
Серафима, сидя на балконе, почувствовала, как щёки её запылали. Она стиснула бокал, пытаясь скрыть смущение, но глаза невольно следили за этим бесстыдным танцем. Её тело, натянутое, как струна, отозвалось жаром внизу живота — зрелище будило что-то запретное, чего она не ожидала. Платье, облегающее её фигуру, вдруг стало тесным, ткань тёрлась о соски, посылая искры по нервам. Она сжала бёдра, стыдясь своей реакции, но не могла отвести взгляд.
Девушки выстроились в ряд, встав на колени, ягодицы к зрителям, и Пан, с ухмылкой, начал обходить их, раздвигая им ноги и касаясь «флейтой» их влажных промежностей, будто проверяя их готовность. Зал ахнул, а Серафима закусила губу, чувствуя, как её собственное тело предательски откликается — кожа горела, а дыхание участилось. Она представила себя на сцене, под этими руками, и от этой мысли её бросило в дрожь, смешанную со стыдом и вожделением.
Музыка сменилась на быструю, и на сцену влетели нимфы — стройные, с острыми грудями, проглядывающими сквозь полупрозрачные платья, расшитые листьями. Их тела, украшенные цветочными венками, извивались в хороводе вокруг Пана, который жадно хватал их за талии, бёдра, целуя шеи и плечи. Две нимфы опустились перед ним, их пальцы скользили по его шкуре, пока не обнажили напряжённый член, внушительный и дерзкий. Третья нимфа прижималась к его груди, подставляя губы для поцелуев, её руки гладили его мускулы, а он отвечал грубыми, но точными касаниями.
Зал загудел, люди придвинулись к сцене, их глаза блестели от возбуждения. Серафима, ошеломлённая, чувствовала, как её сердце колотится, а кожа под платьем покрывается мурашками. Она никогда не видела секса так близко, так откровенно — это было не порно на экране, а живая, пульсирующая реальность. Её разум кричал, что это неправильно, но тело, давно лишённое ласк, тянулось к этим образам. Она представила, как сама оказывается в руках Пана, как его пальцы находят её чувствительные точки, и от этой фантазии её щёки залились краской, а между ног стало горячо. Она стыдилась своего желания, но не могла его заглушить.
Нимфы на сцене перешли к оральным ласкам, их губы и языки работали синхронно, пока другие девушки, «овечки» и нимфы, сплетались в лесбийских играх, их руки скользили по обнажённым телам, находя соски и влажные складки. Пан, картинно излившись на нимф струёй из «брызгалки», ускакал со сцены под хохот зала, оставив девушек кружить в прощальном танце.
Свет погас, и декорации сменились греческим двориком. На сцене появилось ложе, укрытое алыми тканями, и пышная Омфала в прозрачном хитоне, её тяжёлые груди подпрыгивали с каждым шагом. Она танцевала, будто призывая, пока не возник Геракл — мускулистый, в львиной накидке, его тело лоснилось от пота. Они закружились, она сопротивлялась, но вскоре сама потянула его на ложе, где их тела слились в настоящем, яростном сексе. Они меняли позы, чтобы каждый изгиб, каждое движение было видно залу. Зрители кричали, звенели бокалами, а Серафима, заворожённая, чувствовала, как её пальцы невольно сжимают ткань платья, собирая её в складки. Её тело дрожало от возбуждения, но стыд накатывал волнами — как она могла так реагировать на это зрелище?
Геракл и Омфала достигли кульминации, их тела содрогались в наигранной страсти. Затем Омфала надела львиную шкуру, а Геракл — её хитон. В полумраке Пан прокрался к ложу, коснулся ноги «Омфалы», но, поняв ошибку, с воплем сбежал под грохот литавр, когда Геракл вскочил, разоблачая розыгрыш. Зал разразился аплодисментами, актёры кланялись, их обнажённые тела сверкали в свете софитов. Девушки спустились в зал, смешиваясь с толпой, а Серафима, всё ещё дрожа от смеси стыда и желания, поняла, что никто здесь не пришёл просто смотреть — все жаждали участвовать.
— Ну что, давай веселиться? — спрашивает её Жук.
Ночь. Жук.
Серафима выглядела весь вечер будто рыба, выкинутая на берег. Это и понятно, неискушённая девочка — и вдруг такой поворот. Что он от неё хотел? Что она перекуётся за один вечер, пройдёт весь его долгий путь? Примет и тут же начнёт с ним безбашенное веселье? Чем больше он наблюдал за её удивлённо раскрытыми глазами и поражённым личиком, тем больше эта идея с вечеринкой казалась Жуку бредовой. Он только ещё сильнее погряз в глазах этой девочки в пороке, а никак не поделился своей «философией». Это огорчило его. Всё же он привык быть для своих сотрудниц если не главным, то самым импозантным мужчиной их жизни. А тут дважды прокол, да ещё и с самой «маленькой» в его коллективе. Неожиданный приступ неуверенности и брезгливости к себе рядом с этим чистым и непорочным созданием захлестнул любителя безграничной плотской любви.
— Ну что, давай веселиться? — вздохнул он и предложил девушке «пойти в народ».
Всё же подобные вечеринки — это прежде всего общение. Есть правила, которые защищают каждого, но и дают возможность к взаимодействию. Стоило им спуститься в общий зал, как Серафима тут же привлекла внимание многих парней и девушек. Сам он искал вполне определённые встречи. Ему хотелось забыть свою минутную слабость и неуверенность и получить то, за что он, собственно, заплатил — за общение. Его чёрный браслет и внушительная фигура манили за собой любителей вполне конкретных развлечений, и, потолкавшись немного в толпе, скоро он разжился парой таблеток стимулятора и тремя партнёрами: мужчиной и двумя женщинами. Достаточно было только бросить друг на друга взгляд, чтобы узнать друг друга в этой мешанине тел.
Жук оставил свою гостью на милость обстоятельств, а сам проследовал с новыми знакомыми в специальный кабинет для совсем другого времяпрепровождения. Здесь, в полутьме красных фонарей, на расставленных по периметру диванах уже было несколько групп, но их компания была самой многочисленной. Все его новые знакомые были зрелыми, только одна девушка была явно помоложе, но вторая, кажется, её подруга, вполне соответствовала мужчинам. Она смотрела на молодую так, будто хотела её скушать, томно припадая то к её уху, жадно заглатывая его большим накрашенным ртом, то тиская за высокую грудь, впивалась засосом в её открытое плечо.
