— Это специальный гель, — пояснил он, ставя его на стол. — На основе лидокаина и экстракта центеллы азиатской. Он приглушает болевые ощущения, но усиливает чувствительность эрогенных зон. Это необходимо, чтобы ткани максимально растянулись и показали свою истинную эластичность. Без него экспертиза была бы неточной.
— Я не хочу этого! — всхлипнула Анастасия.
— Не важно, чего ты хочешь, — отрезал полицейский. — Делай, что говорит доктор.
— Начнём с вас, Анжелика, — сказал доктор. — Раздевайтесь. Полностью. Всё — на стул. Быстро.
— Я не буду! — фыркнул Анжелика, отступая. — Это… Это мерзко!
Доктор кивнул полицейскому. Тот подошёл, схватил её за руку, вывернул за спину. Она вскрикнула от боли.
— Раздевайся, — прошипел он. — Или я раздену тебя сам. И сфотографирую. Для дела.
Слёзы ярости и унижения потекли по щекам Анжелики. Но она быстро вытерла их тыльной стороной ладони, размазав тушь по щекам, и начала снимать одежду. Пальто. Пиджак. Футболку. Её грудь третьего размера, с тёмными сосками, слегка обвисла, но всё ещё была упругой, плотной, с едва заметными растяжками после родов, как серебряные нити на коже. Она расстегнула брюки, сняла их, потом — трусы. Её лобок был аккуратно выбрит, кожа выглядела идеально гладкой, но сейчас покрытой мурашками от холода, страха и унижения. Она стояла, держа одежду в руках, как последний щит, прикрывая своё нагое тело.
— На кресло, — приказал доктор. — Ноги на подколенники.
Анжелика положила одежду на стул и легла в кресло. Кожа на спине прилипла к холодной клеёнке. Ноги легли на подколенники и раздвинулись, обнажая большие и малые половые губы — плотно сжатые, защищающие вход в вагину. Внутри — тёплый, розовый, живой проход, слегка пульсирующий от учащённого сердцебиения. Она чувствовала каждый миллиметр своей кожи — от шеи до пяток. Чувствовала, как пульс бьёт в клиторе, как мышцы вагины сжимаются от страха, как стыд жжёт щёки. «Я раздета. Перед двумя грубыми мужиками! И это — не секс. Это — допрос. Это — пытка».
Доктор надел перчатки. Хлопок латекса прозвучал, как удар плети. Он выдавил гель — много, щедро — прямо на ладонь, потом провёл пальцами по вагине Анжелики, будто смазывая всё, что могло сопротивляться. Его прикосновения были точными, но уже не клиническими — в них чувствовалась тяга, любопытство, почти жадность.
— Откройтесь шире, — приказал он, не глядя ей в глаза. — Я должен видеть вход.
Анжелика, стиснув зубы, раздвинула ноги ещё сильнее. Её большие половые губы, плотно сжатые от страха, медленно расступились, обнажая розовую, влажную щель влагалища — уже не сухую, как в начале, а слегка блестящую от стрессовой смазки и геля. Малые губы, нежные и чувствительные, приподнялись, как лепестки, защищая клитор и вход в вагину.
Первый палец вошёл медленно, но уверенно — не как инструмент, а как предвестник. Второй последовал сразу, растягивая ткани, заставляя мышцы уступать. Анжелика вскинула голову, но не вскрикнула — только резко вдохнула, сжав губы до белизны. Её тело напряглось, но не от боли — от ощущения вторжения, от чувства, что её глубины становятся объектом изучения, а не частью личности.
— Хорошо, — пробормотал доктор. — Очень хорошо.
И тогда он начал двигать пальцы быстрее.
Не осторожно. Не «для осмотра». А ритмично, глубоко, настойчиво — так, как двигают пальцами, когда хотят вызвать реакцию. Его кисть работала методично: два пальца входили до упора, касаясь шейки матки, потом слегка поворачивались, надавливали на переднюю стенку влагалища — там, где у большинства женщин сконцентрированы эрогенные зоны. Анжелика задрожала. Её дыхание сбилось. Она не хотела, но её тело откликалось — вагина сокращалась вокруг пальцев, выделяя больше смазки, клитор начал набухать, пульсируя под капюшоном.
— Перестаньте! — вырвалось у Анастасии. — Вы же видите — ей больно!
— Больно? — Доктор не остановился. Наоборот, добавил третий палец. Анжелика выгнулась, схватившись за край кресла. — Нет, ей отнюдь не больно. Её влагалище отвечает весьма гостеприимно. А это — главное для экспертизы.
— Но даже три пальца еле входят! — настаивала Анастасия, голос дрожал от ужаса. — Как вы можете говорить о бутылке? Это же чудовищно!
Доктор, наконец, остановился. Вынул пальцы. Посмотрел на них — блестящие, покрытые смазкой и следами внутренней слизи. Потом — на Анастасию.
— Вы думаете, мы проверяем сегодняшнее состояние? — спросил он спокойно, почти с жалостью. — Преступление совершено две недели назад. За это время её влагалище вернулось в обычное состояние. А тогда — в момент кражи — оно могло быть подготовлено. Или она действовала в состоянии адреналина, что резко повышает эластичность тканей. Нам нужно проверить максимальные физические возможности её влагалища, а не текущее состояние.
Он снова повернулся к Анжелике.
— Расслабьтесь. Это необходимо.
И, не дожидаясь ответа, ввёл четыре пальца.
На этот раз Анжелика застонала — низко, хрипло, как раненое животное. Её вагина растянулась до предела, мышцы дрожали, пытаясь удержать чужеродный объём. Но доктор не останавливался. Он начал менять ритм: медленно — глубоко, быстро — у входа, круговые движения — по стенкам. Его действия перестали быть медицинскими. Это был псевдосекс, имитация траха пальцами, замаскированная под «оценку эластичности».
— Видите? — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — При достаточной стимуляции даже зрелая вагина женщины после родов способна вместить значительный объём. Главное — чтобы не было сопротивления.
Анжелика закрыла глаза. Внутри неё кипела ярость, но тело предательски откликалось на ритм грубых пальцев. Глубоко внутри, у шейки матки, нарастало тёплое давление — не желание, а физиологическая реакция на настойчивую стимуляцию.
— Довольно! — крикнула Анастасия. — Вы издеваетесь!
— Нет, — возразил доктор, наконец вынимая пальцы. — Я исследую. А теперь — для точности — нам нужен оргазм. Он обеспечит полное расслабление и покажет, насколько ткани могут растянуться при пике возбуждения.
— Что?! — вырвалось у Анжелики.
— Оргазм усиливает эластичность мышц вагины, расширяет проход. Это медицинский факт. Без него мы не получим точных данных.
— Ты что, серьёзно? — прошептала Анжелика, глядя на доктора с яростью в глазах.
Доктор повернулся к Анастасии.
— Вы — близкий человек. Вы поможете. Подойдите. Садитесь вот здесь.
Он указал на табурет перед креслом.
— Нет… я не могу… — прошептала она, пятясь. — Это неправильно!
— Вы должны, — вмешался полицейский, делая шаг вперёд. — Это часть экспертизы. Отказ — значит сознательное сокрытие улик. Последствия — до пяти лет. И плюс — соучастие в развратных действиях.
— Я не умею этого! — вырвалось у Анастасии. — Я никогда не прикасалась к женщине… Вы не можете заставить меня!
Доктор посмотрел на неё. Взгляд был холодным, но не злым — скорее, раздражённым, как у учёного, которого оторвали от эксперимента.
— Я не заставляю. Я констатирую: если оргазма не будет, я зафиксирую в заключении, что подозреваемая сознательно препятствовала экспертизе. Это — отдельное правонарушение. Суд сочтёт это признанием вины.
Тут вмешался полицейский, с ноткой личного интереса в голосе:
— А ещё, — добавил он, глядя прямо на Анастасию, — если вы отказываетесь участвовать, я оформлю вашу подругу как единственного исполнителя, а вас — как организатора. Потому что именно вы, по нашим данным, предложили провернуть кражу. Так что думай: хочешь ли ты, чтобы на тебе повесили всё целиком, девочка?
Анастасия похолодела. Она посмотрела на Анжелику. Та не плакала. Её глаза горели яростью, но она едва заметно кивнула — не в согласии, а в признании: «Нет выхода».
— Прости… — прошептала Анастасия, и в её голосе была не слабость, а горечь.
— Делай, — ответила Анжелика хрипло, сжимая губы. — Но знай: после этого я найду способ уничтожить их всех.
Анастасия протянула руку. Пальцы, холодные и влажные от пота, повисли над лобком подруги. Она никогда не прикасалась к женщине. Ни в реальности, ни в фантазиях. Она не знала, что делать, как двигаться, куда смотреть. Её разум кричал: «Это интимно! Это свято! Она твоя подруга!», но её пальцы, подчиняясь приказу, медленно двинулись к вагине Анжелики.
Первое касание было лёгким, почти неуверенным — кончиками пальцев по влажным от геля половых губам, как будто она всё ещё надеялась, что этого будет достаточно. Но доктор тут же вмешался:
— Не там. На клитор. Раздвинь её губы шире.
Его голос был спокойным, почти инструктивным, как у преподавателя на практическом занятии. Но в этом спокойствии чувствовалось давление, требование, нетерпение.
