«Тишина, дорогие гости! Внимание! Оказывается, сегодня праздник не только у нашего уважаемого именинника! Но и у…»
Она многозначительно замолчала. Из гостиной донёсся заинтересованный гул, который быстро стих, сменившись напряжённой тишиной. Даже музыка притихла. Потом её голос снова, уже с торжественными, почти оперными интонациями:
«Встречайте! Наша вторая именинница! Та, чей праздник мы отметим сегодня по-настоящему, по-кавказскому!»
Сердце заколотилось где-то в горле. Ленка и Светка взяли меня под руки. Их прикосновения были холодными и цепкими.
Дверь распахнулась.
Меня мягко, но неумолимо вытолкнули вперёд, в свет гостиной.
Я сделала несколько шагов в проём, опустив глаза, как и полагается скромной, застенчивой невесте. В дрожащих руках я сжимала маленький букетик из искусственных алых роз — купленный в том же магазине аксессуар, завершающий образ. Шифон юбки колыхался вокруг моих ног, чулки шелестели при каждом движении.
Гробовая тишина. Абсолютная, давящая. Потом — коллективный, приглушённый выдох двадцати с лишним мужских глоток. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Я медленно подняла глаза.
Все мужчины — все до одного — застыли в немых позах. У кого бокал замер на полпути ко рту. У кого сигара остановилась в пальцах. У кого челюсть буквально отвисла. В их взглядах не было простого восторга или похоти. Было потрясение. Глубокий, культурный шок. Жадность, смешанная с почтительным, благоговейным ужасом перед этим богохульным спектаклем. Я стояла, сияющая и грешная, в центре этого мужского круга — живое воплощение их самых тайных, самых грязных фантазий о «чужой жене», осквернённой и выставленной напоказ.
«У нашей дорогой Настеньки, — торжественно, как диктор на параде Победы, продолжила Маринка, выходя вперёд и занимая место импресарио, — сегодня особая дата. Годовщина свадьбы. Целых пять лет!»
Тишина стала ещё глубже, почти звенящей.
«Но так как её любимый, законный муж… в настоящее время занят неотложными делами, — она сделала многозначительную, театральную паузу, обводя взглядом зал, — она решила отметить этот день со своим другим… очень близким человеком. С нашим именинником! С Ахмедом!»
По залу пробежал сдержанный, понимающий смешок.
«Четыре года она была примерной, верной женой! Хранила очаг! Носила бельё с рюшами! — голос Маринки звенел сарказмом. — А на пятый год… наш мужественный, настойчивый Ахмед сорвал её цветок верности! И своим горячим кавказским семенем заявил на неё свои права! Он сделал её своей! Своей шлюхой! Своей жемчужиной! И сегодня мы празднуем эту победу! Празднуем годовщину её падения!»
В этот момент в комнате взорвался рёв. Не просто смех или одобрительные крики. Это был звериный, похабный, триумфальный рёв победителей. Крики «Ура!», «Так её!», свист, стук кулаков и ладоней по столам. Грохот стоял такой, что дрожали хрустальные бокалы на столе. Я стояла, опустив глазки, чувствуя, как жаркая краска заливает мои щёки, шею, грудь. Но внутри меня бушевал не стыд, а ураган иной природы. Чувство абсолютной власти. Я была центром этой вселенной. Богиней разврата, снизошедшей к смертным. Священной шлюхой в свадебном уборе, и каждый в этом зале жаждал причаститься.
«Ну что, мужики, подвиньтесь! — скомандовала Маринка, заглушая шум. — Дайте пройти! Пусть невеста сядет на почётное место — между женихом и его самым уважаемым другом!»
Меня под руки подвели к главному столу. Ахмед сидел, откинувшись в кресле, с лицом, выражающим такую смесь гордости, обладания и животного желания, что его можно было резать ножом. Башир, сидевший справа от него, смотрел на меня маленькими, блестящими глазками-щёлочками, облизывая губы. Меня усадили между ними. Стул оказался низким, и когда я села, прозрачная юбка разъехалась, открывая взглядам Ахмеда и Башира (а через прозрачный шифон — и всем остальным) мои ноги в чулках и ту самую смутную тень между ними.
Теперь тосты звучали только в мою сторону. Каждый — удар молота по хрустальному склепу моей исчезающей скромности.
«За самую красивую и оригинальную годовщину в мире! Чтобы мужья всегда были в командировках, а любовники — дома!» — провозгласил Казим.
«За пизду, которая знает своё настоящее место — не под венцом в церкви, а под кавказским членом на кухонном столе!» — рявкнул Башир, и его толстая рука легла мне на голое колено под шифоном, горячая и влажная.
«За невесту в белом платье, но с чёрной от греха душой и такой же мокрой от похоти пиздой!» — выкрикнул Талгат.
Я пила. Не сопротивляясь больше. Глотая стыд и превращая его в сладкий, пьянящий нектар вседозволенности и похоти. Каждый глоток коньяка или вина обжигал горло и разливал по жилам благодатный огонь, который плавил последние внутренние запреты.
Потом начались танцы. Музыка сменилась на что-то медленное, чувственное, восточное. Я танцевала с каждым по очереди, как невеста на свадебном банкете.
С Баширом, который прижимал меня к своему массивному, твёрдому как скала животу так плотно, что я чувствовала каждый мускул и огромный, твёрдый бугор в его брюках, упирающийся мне в низ живота через тонкие слои шифона.
С Талгатом, который, танцуя сзади в медленном танце, запустил обе руки под мою прозрачную юбку и грубо, без церемоний мял мои голые ягодицы, его пальцы впивались в плоть, его дыхание было горячим у меня на шее.
С Казимом, который пританцовывал передо мной, держа за руки, а его глаза пристально смотрели туда, где шифон темнел от влаги, и он шептал сквозь музыку: «Какая же ты узкая блядь… даже после всего… даже в этом платье… я чувствую, как ты там пульсируешь…»
Каждое прикосновение, каждый похабный шёпот, каждый оценивающий взгляд заливал моё тело горячим свинцом возбуждения. Я была мокрая насквозь. Не просто влажной — а сочащейся. Тонкий шифон на внутренней стороне бёдер и между ног потемнел, пропитавшись моими соками, став тёмным, позорным пятном на безупречном «свадебном» наряде. И это пятно, это физическое доказательство моего разврата, видное всем, было самым сильным афродизиаком из всех возможных.
Я ловила взгляд Ахмеда через комнату. Он сидел, как паша, наблюдая за тем, как его «невесту» лапают его друзья. И на его лице была не ревность, а глубочайшее, бездонное удовлетворение. Гордость хозяина, демонстрирующего свою самую ценную, самую развратную собственность. И я понимала — это лишь начало. Прелюдия. А главное «поздравление» с годовщиной ещё впереди.
Глава 4: Свадебная ночь с именинником.
Музыка в гостиной стихла сама собой, хотя я не заметила момента, когда это произошло. Гул голосов, звон бокалов, женский смех – всё это вдруг отодвинулось куда-то на периферию, стало далёким шумом прибоя, потому что ко мне шёл Ахмед.
Он шёл не спеша, но в каждом его шаге чувствовалась неотвратимость, как у хищника, который уже загнал добычу и теперь просто смакует момент, приближаясь к ней в полной уверенности, что она никуда не денется. Его глаза – чёрные, глубокие, как бездонные колодцы – горели тем особенным, тёмным, первобытным огнём, который я уже научилась распознавать. Это был не просто голод. Это была смесь гордости хозяина, демонстрирующего трофей, неутолимого желания, которое не ослабевало, сколько бы он меня ни брал, и того особенного, почти сакрального чувства обладания, которое для таких мужчин, как он, значило больше, чем любые слова.
Он остановился прямо передо мной, загородив своей массивной фигурой свет от камина. Его рука – большая, тёплая, с грубой кожей ладони – легла мне на затылок, пальцы сжали волосы у корней, чуть оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему прямо в глаза.
– Всё, – сказал он негромко, но в этом «всё» прозвучала такая сила, что у меня подкосились колени. – Хватит. Сегодня она моя.
Он обвёл взглядом зал – всех этих мужчин, которые только что лапали меня, с которыми я танцевала, чьи руки шарили под моей прозрачной юбкой. В его взгляде читалось не просто заявление, а утверждение права, которое никто не посмеет оспорить.
– Все видели? – он чуть повысил голос, но это прозвучало не как вопрос, а как требование подтверждения. – Моя.
По залу прокатился одобрительный, чуть завистливый гул. Кто-то присвистнул, кто-то зааплодировал. Я стояла, чувствуя, как от этого публичного акта присвоения по моей коже бегут мурашки, а между ног становится влажно – снова, опять, хотя, казалось бы, куда уже больше.
Он не стал ждать моего ответа, моего согласия или даже просто взгляда. Для него моего согласия уже не требовалось. Я была его по праву, по праву сильного, по праву победителя. Он просто нагнулся – легко, будто я ничего не весила в этом дурацком свадебном платье, – подхватил меня на руки и понёс.
Моё тело само обвило его шею, прижалось к его широкой груди. Я чувствовала, как под тонкой тканью его рубашки бьётся сердце – часто, сильно, как у загнанного зверя. Запах его кожи – смесь дорогого парфюма, мужского пота, табака и того особенного, мускусного аромата возбуждения – заполнил мои ноздри, заставил голову кружиться сильнее любого коньяка.
Подружки с визгом бросились за нами. Я слышала их голоса, перекрывающие друг друга: «Ой, девки, сейчас начнётся!», «Настька, счастливой брачной ночи!», «Ахмед, не заезди нам невесту!». Они бежали следом, цокая каблуками по паркету, как стайка расфуфыренных птиц, и от этого всего – от публичности, от того, что меня несут, как трофей, как добычу, под одобрительные крики – у меня внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий узел предвкушения.
