Жан шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.
Барон сел, опираясь на локоть. Живот сложился складками, пот блестел на груди.
– В общем, я своё получил, – сказал он буднично, будто обсуждал цену на муку. – Три раза за ночь – для старого брюха вполне. Хочешь – давай ты. Когда ещё выдастся случай потрахаться в мягкой кровати, а не на сеновале?
Жан сглотнул. Посмотрел на жену. Она не поднимала глаз – только дышала быстро, поверхностно, одеяло сжато в кулаках.
– Я… – начал он хрипло.
Барон хмыкнул.
– Не ломайся, парень. Она твоя жена. Я её только разогрел. А ты… ты же хочешь, правда? Вижу по глазам. И по штанам.
Жан опустил взгляд. Член уже стоял – болезненно твёрдый, натягивал грубую ткань.
Барон усмехнулся шире.
– Вот и славно. Раздевайся.
Парень помедлил ещё секунду. Потом стянул рубаху через голову. Снял штаны. Член вырвался наружу – длиннее и тоньше, чем у барона, но молодой, упругий, с каплей на кончике. Он подошёл к кровати.
Мари наконец подняла глаза. В них было всё: стыд, вина, страх и что-то ещё – крохотная, испуганная надежда.
Новоиспеченный муж лёг на неё сверху – осторожно, почти робко. Она раздвинула ноги сама, не глядя ему в глаза. Он вошёл медленно. Внутри было горячо, скользко от спермы барона. Мари ахнула – тихо, с дрожью в голосе.
Барон придвинулся ближе, сел у изголовья, подложив под спину подушку.
– Не торопись, пекаренок, – сказал он наставительно. – Сначала медленно. Пусть почувствует каждый пус. Вот так… глубже… не вынимай полностью, оставь головку внутри. Пусть соскучится.
Жан послушался. Двигался неглубоко, плавно. Мари выдохнула – длинно, с облегчением. Её руки легли ему на плечи – сначала нерешительно, потом крепче.
– Теперь чуть быстрее, – продолжил барон. Голос низкий, спокойный, как у учителя. – Но не дёргайся. Ритм держи. Смотри ей в глаза. Она любит, когда смотрят.
Жан поднял взгляд. Жена смотрела на него – виновато, но уже не отводя глаз. Он наклонился, поцеловал её – сначала осторожно, потом глубже. Языки сплелись. Она застонала ему в рот.
Барон кивнул одобрительно.
– А теперь возьми её за бёдра. Подними чуть выше. Вот так. Чувствуешь, как она сжимается?
Жан подхватил её под ягодицы. Приподнял. Вошёл глубже. Мари вскрикнула – коротко, сладко. Внутри всё пульсировало, обхватывало его горячо, влажно.
– Молодец, – похвалил барон. – А теперь не спеши кончать. Пусть она первая. Покрути бёдрами. Не просто туда-сюда – кругами. Вот… видишь, как ей нравится?
Мари начала постанывать чаще. Громче. Ноги обвили его талию, пятки впились в поясницу. Она выгибалась навстречу, ища тот самый угол.
– Палец вот сюда положи, – подсказал барон. – Не сильно. Легко кружи. Она уже мокрая, как после дождя.
Жан послушно опустил руку между их телами. Пальцы скользнули по набухшему бугорку – скользкому, горячему. Мари задрожала всем телом. Стон перешёл в рваный всхлип.
– Да… вот так… не останавливайся…
Она кончила быстро – резко, с судорогой. Внутри всё сжалось вокруг него горячей волной. Жан зарычал – не выдержал. Толкнулся несколько раз – жёстко, глубоко – и кончил следом. Сперма хлынула внутрь – горячая, обильная, смешиваясь с тем, что уже было.
Он замер сверху, тяжело дыша ей в шею. Мари обняла его за плечи – крепко, почти отчаянно. Слёзы текли по её вискам – не от боли, а от странной смеси облегчения и вины.
Барон смотрел на них молча. Потом медленно кивнул.
– Хорошо поработали, – сказал он тихо. – Оба.
В комнате пахло потом, спермой, вином и чем-то сладковато-мускусным – её возбуждением. Свеча догорала. Тени дрожали на стенах.
Утро в замке наступило серое, сырое, с запахом мокрого камня и дыма от только что растопленных очагов. Свет пробивался сквозь узкие окна-бойницы – бледный, холодный, как будто солнце решило, что сегодня ему лень вставать полностью.
Жана и Мари привели в столовую – небольшую залу с длинным дубовым столом, потемневшим от времени. На столе уже стояли миски с густой овсянкой, заправленной мёдом и кусками сушёных яблок, свежий хлеб, ещё тёплый, с хрустящей коркой, ломти копчёного окорока, сыр, мягкий, сливочный, и кувшин с разбавленным вином – не тем кислым пойлом, что вчера лилось рекой на площади, а настоящим, тёмно-рубиновым, с лёгким привкусом дуба и вишни.
Слуги двигались бесшумно: одна женщина средних лет наливала вино, другой парень подкладывал хлеб. Никто не смотрел в глаза. Никто не заговаривал.
Мари сидела прямо, но движения были осторожными – каждый раз, когда она пересаживалась на скамье, между ног отзывалось лёгкое, приятное нытьё. Простыня в спальне осталась влажной, пропитанной их общей ночью, и теперь это воспоминание жило в ней постоянно: горячая тяжесть барона, потом – знакомые руки Жана, и то, как её тело предательски отзывалось на обоих. Она ела медленно, глядя в миску. Щёки горели – не от стыда уже, а от странного, нового ощущения: ей понравилось. Слишком понравилось.
Муж сидел напротив. Он ел жадно, но без аппетита – просто чтобы занять руки. Вчерашняя ярость выгорела, оставив пустоту и лёгкое, почти болезненное возбуждение при каждом взгляде на жену. Он видел, как она двигалась – чуть медленнее, чуть мягче, как будто тело ещё помнило чужие прикосновения. И это не бесило. Это… заводило. Он поймал себя на мысли, что снова хочет её – прямо здесь, на этом столе, под взглядами слуг. Сглотнул. Отогнал.
Барон вошёл последним. Уже одетый по-дорожному: тяжёлый плащ с меховой оторочкой, сапоги до колен. Лицо свежее, но мешки под глазами выдавали бессонную ночь. Он сел во главе стола, кивнул слуге – тот подал ему кубок.
– Ешьте, – сказал барон просто. – Дорога долгая, а в деревне такого не подадут.
Они ели молча. Только стук ложек о миски да потрескивание огня в камине.
Когда миски опустели, барон отодвинул свою в сторону. Поднял взгляд на молодых.
– На прощание, – произнёс он, и голос его был ровным, почти деловым. – Чтобы не думали, что я совсем зверь.
Он кивнул слуге. Тот принёс свёрток – тяжёлый, мягкий. Барон развернул ткань сам: тёмно-синий бархат, густой, с золотистой вышивкой по краю – листья аканта, переплетённые виноградом. Материя была тяжёлой, прохладной на ощупь, пахла лавандой и дорогим красителем.
– Для тебя, Мари, – сказал он, протягивая свёрток ей. – Сшей платье. Тебе пойдёт синий.
Мари взяла ткань дрожащими пальцами. Бархат скользнул по коже – роскошно, непривычно. Она подняла глаза. Встретилась с его взглядом – спокойным, чуть насмешливым.
Потом барон повернулся к Жану. Вынул из кошеля на поясе маленький кожаный мешочек. Положил на стол перед ним три монеты.
– За три моих раза, – сказал он. – Золото, не серебро. Купи муку, печь новую, или что там вам нужно. И… – он сделал паузу, смущенно улыбнулся, – если родится мальчик… который будет похож на меня… возьму его на воспитание. В замок. Научу держать меч, ездить верхом. Сделать из него человека, а не пекаря.
Жан замер. Монеты лежали перед ним тускло поблескивая золотом. Он не взял их сразу. Только после кивка барона.
Тот встал. Плащ качнулся за спиной.
– Всё. Поезжайте. Повозка ждёт.
Мари смотрела на ткань в руках. Пальцы гладили бархат – медленно, задумчиво.
Повозка ждала во дворе – та же, что вчера. Лошади уже были запряжены, копытами нетерпеливо били по булыжнику. Возница – молчаливый парень в сером – помог Мари забраться внутрь. Жан сел напротив.
Повозка тронулась. Замок остался позади – тёмная громада на холме, постепенно растворяющаяся в утреннем тумане.
Внутри было тихо. Только скрип колёс да стук копыт.
Мари откинулась на спинку. Закрыла глаза. Вспоминала: тяжесть барона, его запах – тяжёлый, мускусный, смешанный с вином; потом – Жан, знакомый, родной, но в ту ночь другой – жадный, почти яростный. Её тело отозвалось теплом между ног – лёгким, сладким. Она сжала бёдра. Улыбнулась уголком губ – виновато, но счастливо.
Жан смотрел в окно. Потом перевёл взгляд на неё.
– Тебе… понравилось? – спросил он вдруг, хрипло.
Мари открыла глаза. Посмотрела прямо.
– Да, – сказала она просто. – И тебе тоже.
Он не ответил сразу. Только кивнул – медленно.
– Да. Понравилось.
Повозка подпрыгнула на ухабе. Мари качнулась вперёд. Жан поймал её за руку – крепко, привычно. Пальцы переплелись.
Они молчали до самой деревни.
Но молчание было другим. Не тяжёлым. Не стыдным.
Тёплым.
Как будто ночь в замке не разделила их, а связала – крепче, чем венчальные клятвы.
Когда впереди показались соломенные крыши, Жан притянул её к себе. Поцеловал – долго, глубоко, с привкусом вчерашнего вина и сегодняшнего хлеба.
Мари ответила – жадно, без остатка.
Дорога домой была длинной.
Но они уже знали: дома будет ещё лучше.
