Деревенская площадь в маленькой деревушке под Тулузой превратилась в один большой, шумный, пахнущий потом и кислым вином котёл. Ранний вечер – когда солнце ещё не село, но уже лениво золотит соломенные крыши, а тени от дубов тянутся длинными пальцами через утоптанную землю.
Молодые – Жан, сын пекаря, крепкий, как свежевыпеченный каравай, с руками, белыми от муки даже после мытья, и Мари, дочь цветочника, тоненькая, с копной русых волос, заплетённых в косу, украшенную полевыми ромашками и васильками. Невесте шестнадцать, жениху больше на два года. Оба раскраснелись от танцев и от дешёвого вина, которое лилось из кувшинов так, будто завтра не наступит.
Скрипка (точнее, грубая виола, сделанная каким-то местным умельцем из старого корыта) визжала под пальцами старого Пьера, барабан бил по ушам, как молот по наковальне, а дудки выводили что-то весёлое и слегка фальшивое. Народ кружился в хороводе: женщины подхватывали подолы, чтобы не запутаться в ногах, мужчины топали так, что пыль вставала столбом. Кто-то уже спал под столом, уткнувшись лицом в хлебный крошки, кто-то орал тост за «плодородие полей и ложа молодых», кто-то пытался ущипнуть соседку за зад, получая в ответ звонкую оплеуху и взрыв хохота.
В центре всего этого стоял длинный стол, сколоченный из досок и бочек, а на самом почётном месте –барон Гийом де Монфор. Ростом он едва дотягивал до плеча своего оруженосца, брюшко выпирало под бархатным дублетом цвета старого вина, щёки свисали, как пустые бурдюки, а маленькие глазки прятались под тяжёлыми веками. Он ел медленно, тщательно, будто каждое движение челюстей стоило ему усилий. Жирные пальцы, унизанные перстнями, отрывали кусок жареного гуся, подносили ко рту, и жир стекал по подбородку, капая на стол.
Рядом с ним сидели трое: двое воинов в кольчугах, с мечами на поясе, и молодой писарь с книгой, которую он почитывал от скуки. Слуги стояли за спиной, как тени: один держал кувшин, другой – полотенце, третий просто стоял, скрестив руки, и смотрел на танцующих так, будто уже прикидывал, кого из них завтра отправят чистить конюшни за какую-нибудь мелкую провинность.
Барон не танцевал. Не пил сверх меры. Не шутил. Он просто сидел и смотрел.
Смотрел на Мари.
Невеста кружилась в хороводе, смеялась, когда Жан подхватывал её за талию и подбрасывал вверх – раз, другой, – а потом ставил на землю, прижимая к себе чуть крепче, чем полагалось при всех. Её щёки горели, грудь вздымалась под белым нарядным сарафаном, подпоясанной вышитым поясом. Коса растрепалась, несколько прядей прилипли к влажной шее. Она была красива той юной, здоровой красотой, которая бывает только у женщин, что всю жизнь работают на солнце и едят свой хлеб.
Барон слизнул жир с пальца.
Один из воинов наклонился к нему, пробормотал что-то на ухо. Барон кивнул – коротко, почти незаметно. Воин усмехнулся, показал щербатый зуб и вернулся к своему кубку.
Тосты продолжались. Отец Жана, толстый пекарь с мукой в бороде, встал, покачиваясь, поднял кружку:
– За молодых! Пусть их постель будет такой же горячей, как моя печь, а дети – такими же румяными, как мои булки!
Смех прокатился волной. Кто-то свистнул. Мари закрыла лицо руками, но смеялась сквозь пальцы. Жан обнял её за плечи, поцеловал в висок – громко, влажно, с гордостью новоиспечённого мужа.
Барон не засмеялся.
Он отложил кость от гуся, вытер руки о полотенце, которое подал слуга, и наконец заговорил. Голос у него был низкий, маслянистый, с лёгкой хрипотцой – как будто вино слишком долго стояло в бочке.
– Красивая пара, – сказал он, ни к кому особенно не обращаясь. – Очень красивая. Особенно невеста.
Все притихли. Даже виола на мгновение сбилась с ритма.
Барон повернул голову к молодым. Его взгляд скользнул по Мари медленно, сверху вниз, задержался на груди, на бёдрах, вернулся к лицу. Она почувствовала этот взгляд, как холодную ладонь на затылке. Улыбка сползла с её губ.
– По старому обычаю, – продолжил барон, и в его тоне появилась ленивая, почти добродушная издёвка, – я имею право… благословить вашу брачную ночь. Лично.
Смех вырвался нервный, неуверенный. Кто-то кашлянул. Отец Мари, худой цветочник с вечно зелёными от травы пальцами, побледнел и уставился в свою кружку.
Жан напрягся. Его рука на талии жены сжалась – не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала.
Барон поднял ладонь – жестом, от которого все замолкли мгновенно.
– Но я не зверь, – сказал он и улыбнулся той самой кривой улыбкой. – Я не стану портить вам радость. Заплатите выкуп – и ступайте в свою постель. Скажем… десять золотых солидов. Или… – он сделал паузу, обвёл взглядом площадь, – одну ночь. Мою ночь.
Тишина стала тяжёлой, как мокрое сукно.
Мари почувствовала, как у неё похолодели пальцы ног. Внутри всё сжалось – не от страха даже, а от внезапного, унизительного понимания: вот оно. То, о чём шептались в деревне. То, что считали сказкой. То, что оказалось правдой – по крайней мере, для этого человека.
Жан открыл рот. Закрыл. Посмотрел на отца. На тестя. На барона.
Барон ждал. Спокойно. Уверенно. Как человек, который знает, что торг уже окончен.
Один из воинов хмыкнул и добавил тихо, но так, чтобы услышали все:
– Десять солидов – это половина урожая. А ночь… всего одна. И барон не обидит. Он добрый господин.
Смех вышел сиплым, вымученным.
Мари подняла глаза. Посмотрела прямо на барона. В её взгляде не было слёз – только холодная, ясная ярость вперемешку с чем-то ещё… с пониманием, что выбора почти нет.
Барон улыбнулся шире. Поднял кубок.
– За молодых, – провозгласил он. – И за их счастливую ночь. Какую бы они ни выбрали.
Гости нерешительно подняли кружки. Вино плескалось. Кто-то пытался заиграть снова, но музыка вышла жалкой.
Веселье на площади угасало, как костёр, в который перестали подбрасывать дрова. Последние пьяные голоса ещё пытались тянуть песню, но слова путались, мелодия разваливалась. Кто-то спал, уткнувшись лбом в стол. Кто-то плакал в плечо соседа – то ли от счастья за молодых, то ли от вина. Скрипка давно замолчала.
Барон поднялся первым. Тяжело, с кряхтением, опираясь на руку оруженосца. Он не стал произносить громких речей – просто махнул толстыми пальцами в сторону невесты.
– Пора, – сказал он тихо, но так, что все услышали.
Мари стояла, вцепившись в руку Жана. Пальцы у неё были ледяные. Жан смотрел на барона снизу вверх – не со злостью даже, а с каким-то детским непониманием: «как так? как это вообще возможно?».
Двое воинов подошли молча. Один взял Мари под локоть – не грубо, но крепко. Другой кивнул Жану:
– И ты тоже. Поедешь с нами.
Повозка ждала у края площади – большая, крытая, с гербом Монфоров на дверце. Лошади уже переступали копытами, выдыхая пар в прохладный вечер. Мари посадили внутрь первой. Жан сел напротив. Барон устроился рядом с ней – так близко, что его колено почти касалось её бедра. Запах – тяжёлый, смешанный: старое вино, пот, конский волос, какой-то сладковатый бальзам, которым он, видимо, мазал бороду.
Повозка тронулась. Колёса заскрипели по сухой колее. Внутри было темно, только слабый свет факела, который нёс один из всадников снаружи, пробивался сквозь щели.
Мари сидела прямо, сложив руки на коленях. Смотрела в пол. Коса окончательно растрепалась, несколько прядей падали на лицо. Она не откидывала их – словно боялась лишний раз пошевелиться.
Барон кашлянул. Посмотрел на Жана. Улыбнулся – медленно, с ленцой.
– Не дуйся, парень, – начал он. Голос у него был низкий, сытый. – Я ведь не зверь какой. Таков обычай франков. Старый, как эти холмы.
Жан молчал. Кулаки лежали на коленях, костяшки побелели. Барон, словно не замечая, продолжил:
– Знаешь, когда я был в твоём возрасте… нет, чуть постарше… мы ходили под Карлом Мартеллом. Битва при Туре. Слыхал?
Жан коротко кивнул – больше из вежливости.
– Мавры шли, как саранча. Чёрные знамёна, кривые сабли, лошади в кольчужных попонах. А мы стояли стеной. Я тогда был в третьей линии – молодой, глупый, думал, что если закрою глаза, то ничего не случится. – Барон хмыкнул, вспоминая. – А потом началось. Рубка. Кровь по щиколотку. Я зарубил одного – здоровенного, с бородой до пояса. Он упал, а я всё бил и бил, пока топор не застрял в его кольчуге. Выдернул. Посмотрел – а вокруг уже наши побеждают. С тех пор я знаю: когда бой неизбежен, лучше ударить первым. И сильно.
Он повернул голову к Мари. Посмотрел на неё сверху вниз. Она не подняла глаз.
– Поэтому не надо дёргаться, девочка, – сказал он почти ласково. – Всё равно произойдёт. А так… будет проще.
Повозка подпрыгнула на корне. Мари качнулась. Барон придержал её за плечо – коротко, по-хозяйски. Она вздрогнула, но не отстранилась.
Замок стоял на невысоком холме – тёмная громада, подсвеченная факелами. Ворота открылись без скрипа. Повозка въехала во двор.
Слуги уже ждали. Двое молодых парней в серых жиппонах подхватили Мари под руки, помогли спуститься. Жана повели отдельно. Он обернулся – успел увидеть, как барон протягивает руку девушке, и как она, помедлив, кладёт свою ладонь в его. Пальцы барона сомкнулись вокруг её запястья – толстые, горячие, властные.
Внутри пахло дымом, воском, старым деревом и чем-то кислым – остатками ужина. Каменные коридоры освещали редкие факелы. Ступени винтовой лестницы были истёрты до блеска тысячами ног.
