— Ну что, принцесса, — прохрипел он своим самым сексуальным голосом. — Принимай гостя.
Витин член невероятно осторожно, скользко и упруго раздвигая все на своем пути, вошел в меня. Его нельзя было назвать крупным, но Витя знал, как им пользоваться. Он входил не как завоеватель, и тем более не как «засовыватель», а как человек, возвращающийся в любимый, самый уютный дом — бережно, чувствуя каждый сантиметр. Так же, как и в самый первый раз, много месяцев назад...
Он вошел полностью и замер на мгновение, дав нам обоим привыкнуть к этой совершенной полноте.
А потом он начал фрикции. Не резко, не порывисто, а размашисто, глубоко, выверенно. Каждый толчок заставлял меня вздрагивать и издавать тихие, непроизвольные звуки. Я была на седьмом небе. Или на девятом... Где-то там, за пределами гравитации и стыда. Я что-то бормотала, хотя и совершенно неразборчиво...
— Кто это тут... разболтался... — проворчал Витя, делая особо сильное, выбивающее дух движение. — А? Нет... показалось. Ничего не разболталось. Все туго. Все... как надо.
И он продолжил. Уже быстрее, уже увереннее, уже теряя остатки контроля, но не теряя этой бережности, этого странного, дурацкого уважения к моему телу, которое всегда было в нем. Это и было его главное волшебство.
Мои глаза, полуприкрытые от наслаждения, в какой-то момент снова метнулись к двери. И застыли. Картина была уже не просто гипнотической. Она стала откровенной.
Поза Оли изменилась. Одна рука все еще лежала на груди, сжимая ее через футболку. Но другая... Другая исчезла. Спустилась ниже. И по ритмичным, едва уловимым движениям ее плеча и локтя, по тому, как закатились ее глаза и приоткрылся влажный от учащенного дыхания рот, стало ясно — она уже не просто наблюдала. Она участвовала. Самым непосредственным и интимным образом. Ее пальцы, вольно или невольно, нашли дорогу под ткань трусиков и теперь повторяли в миниатюре то, что Витька делал со мной.
Это зрелище — ее потерянное, беззащитное лицо и тайные движения рук — ударило по мне, как шоковая волна. Не осуждением. Нет. Это был мощный, темный, запретный прилив возбуждения. Мысль, что наша откровенность, наш смех и наши стоны довели мою скованную подругу до такого животного, неконтролируемого отклика, сводила с ума. Мне вдруг безумно захотелось, чтобы Витька это видел. И в то же время я испугалась этой мысли. Потому что это было уже слишком.
Но он ничего не видел. Его спина, его напряженные мышцы лопаток были повернуты к двери. Все его внимание, вся его вселенная в эту секунду были со мной.
Я стиснула зубы, пытаясь загнать этот новый, острый виток возбуждения куда-то глубоко, и потянула Витю к себе, впиваясь ногтями в спину. Пусть это останется нашей с Олей маленькой, грязной, женской тайной. Ее минутной слабостью, о которой никто, кроме нас двоих, никогда не узнает. Моим маленьким, порочным триумфом.
— Давай... быстрее... — прошептала я ему в ухо, уже сама на грани, подгоняемая теперь и этим тайным знанием. — Я уже... почти...
И он, почувствовав, как сжимается мое тело, зарычал в ответ и ускорился, теряя последние остатки выдержки.
— Я... сейчас... — успела я прохрипеть, и меня накрыла волна. Дикий, хриплый крик, больше похожий на рык, вырвался из моей груди. Я впилась пальцами Вите в спину. Наверное, оставив царапины, но было не до этого.
И тут Витька сделал то, что всегда выводило меня из себя и сводило с ума одновременно. В самый пик, когда я уже почти падала с обрыва, он... притормозил. Сделал движения мельче, нежнее, как бы откатывая меня от края, продлевая это невыносимое, мучительное парение на самой грани.
— Нет... — простонала я, чувствуя, как преддверие оргазма начинает отступать, оставляя после себя дрожь и дикое, ненасытное желание большего. Он смотрел на меня сверху, его лицо было искажено гримасой почти болезненного наслаждения и той самой, знакомой, хитрой усмешкой.
— Нет? — переспросил он хрипло. — Сейчас будет «да»!
Он снова рванул вперед. Глубоко, точно, с такой силой, что я вскрикнула. И этого было достаточно. Главная волна нахлынула мгновенно, без предупреждения. Сокрушительная и полная. На этот раз он не стал ее притормаживать. Он просто держал меня, пока мое тело трепетало в конвульсиях, зажатое между ним и матрасом.
А через несколько секунд, когда мои внутренние спазмы еще не совсем стихли, его собственное тело напряглось в последнем, отчаянном рывке. Он застонал — коротко, сдавленно — и обмяк на мне всем своим весом, горячий и липкий от пота.
Мы лежали, тяжело дыша, в полной тишине, нарушаемой только биением наших сердец. Витька медленно перекатился на бок, высвобождая меня. Его рука легла мне на живот.
— Ну что... — выдохнул он. — Кто последний? Кто победил?
Я не ответила. Просто повернулась к нему и прижалась лицом к его мокрой от пота груди, чувствуя, как смех и облегчение пузырятся где-то глубоко внутри. Мастер-класс был окончен.
Несколько минут мы просто лежали, приходя в себя. Тишина в комнате была густой, насыщенной, нарушаемой только нашим постепенно успокаивающимся дыханием. Я уже почти начала дремать, уткнувшись носом в Витькино плечо, как вдруг мой слух уловил другой звук. Слабый, едва различимый. Сначала — короткое всхлипывание, будто кто-то икнул. Потом — еще одно. И еще. И вот уже из гостиной донесся сдавленный, горький плач. Не истеричный, а какой-то глубоко детский, отчаянный. Оля ревела, как маленькая девочка, которую обидели самым жестоким и непонятным образом.
У меня внутри все сжалось. Я хотела вскочить, бежать к ней, но тело отказывалось слушаться, было ватным и тяжелым после оргазма. Я лишь беспомощно приоткрыла глаза.
Витька услышал то же самое. Он тихо выругался, сел на кровати. Без лишних слов натянул свои скомканные трусы и босиком вышел из спальни.
Я лежала и слушала, затаив дыхание.
— Оленька? — донесся его голос, негромкий, без привычной клоунады. — Что случилось?
В ответ — только усилившиеся рыдания.
Я слышала, как он подошел ближе. Скрипнули пружины кресла — наверное, он присел рядом.
— Оленька не кончила? — спросил Витя тем же ровным, чуть усталым тоном. Он все понял…
Пауза. И тихий, сдавленный звук — похоже, она кивнула.
— Ай-яй-яй... — протянул Витька, и в его голосе зазвучала знакомая нота, но странно смягченная. — Все трусишки промочила насквозь, а так и не кончила. Что же это такое... Непорядок.
Я лежала, уставившись в потолок, и пыталась расшифровать его интонацию. Он балансировал на самой тонкой грани. В его словах была и привычная, чуть грубоватая хохма, и что-то, отдаленно похожее на издевку, но сквозь них явно пробивалось самое настоящее, растерянное сочувствие. Он не знал, как еще утешить плачущую девушку, кроме как своим дурацким, неуклюжим способом — превратить ее стыд и разочарование в абсурдную, почти комическую ситуацию.
Донесся ее голос, сдавленный слезами:
— Я... я не хотела... это само... я не смогла...
— Ну, само — оно часто само, — философски заметил Витька. — Это в одиночку проще, чем в компании. Но ничего. Всему надо учиться. Но за сегодня — молодец. Выдержала. Все увидела. А теперь иди в ванную, умойся.
Но Оля никуда не пошла. А я лежала, слушая ее тихие всхлипывания. Ей было жалко себя. Жалко свою непутевость, свою неустроенность, свою дурацкую, напрасно сохранившуюся невинность. Мир казался ей слишком большим, слишком грубым и несправедливо жестоким по отношению к такой хрупкой сущности. Она плакала от того, что, возможно, никогда в жизни не кончит так, как кончала я только что — в объятиях человека, который в этот момент думает не о себе, а о тебе.
Вся моя ревность, все мои смешанные чувства уступили место одной простой и ясной эмоции: жалости. Беспощадной, щемящей жалости к этой несчастной девочке. Уже взрослой телом, со взрослыми желаниями, но которая в душе все еще оставалась той самой маленькой Оленькой, что ждала принца на белом Мерседесе. Которая только что испытала такой накал чувств и осталась одна, на холодном диване, со своим стыдом и неудовлетворенностью...
Я не думала. Я просто знала, что должна это сделать. Приподнявшись на локте, я позвала его тихо, но так, чтобы он услышал сквозь полуоткрытую дверь:
— Вить…
Он появился в проеме. Босиком, в одних трусах, с озадаченным лицом.
— Что?
— Помоги ей, — просто сказала я.
Он несколько секунд молча смотрел на меня, будто не понимая.
— Ты с ума сошла? — наконец выдавил он. — Я уже сегодня говорил! Я зарекался целки ломать! Это ж...
— Нет, — перебила я. Его паника только укрепила меня в правоте. — Девственность останется при ней. Она сама решит, когда и кому ее отдать. Просто... помоги ей. Языком. И губами. Нежно. Как ты умеешь.
Я видела, как по его лицу прошла целая буря. Непонимание, страх, какая-то дикая неловкость. А потом... все это улеглось. Словно переключился какой-то рубильник. Тот самый, что отвечал за все его пошлые шутки, похабные стишки и дурацкое клоунство. В его глазах осталась только какая-то суровая, почти печальная решимость. Он стал тем, кого я когда-то, в самом начале, разглядела под маской хулигана — романтичным рыцарем. Неуклюжим, но бесконечно чутким.
Он не сказал ни слова. Просто кивнул, развернулся и снова вышел в гостиную.
Я слышала, как он подошел к Оле, которая все еще тихо плакала, уткнувшись лицом в спинку кресла.
— Оленька, — сказал он тихо, но твердо. — Все. Хватит реветь.
