Пришли мы с подружкой Олькой к моему Витьке — а у него уже стручок стоит как на параде. И смотрит этот стручок — вместе с хозяином — прямо на Олечку. Прямо-таки ощутимая линия «взгляда»: от его члена к ее груди.
— Ого, — говорю я, — а я-то думала, ты меня ждешь! А ты на Олю пялишься!
Он даже не смутился.
— На Олечку я пялюсь, потому что она без лифчика под сарафаном. Это факт, от него никуда. Пялиться мне можно! А пялить ее я не собираюсь. Она у вас, как мне известно, девственница. А у меня член не железный.
Олечка тут же надула губки.
— Это что еще за дискриминация? Девственница — не человек, что ли? Да, это недостаток. Но временный! И всякий мужчина должен быть морально готов, если девушка прикажет, этот недостаток устранить!
Вот за что люблю я Ольку — за ее способность идеально соответствовать любой атмосфере. С ботаниками она — сама ботаник, с дураками изображает дурочку. А тут моментально и идеально вписалась в нашу с Витькой семейную среду. Да еще и произнесла все таким тоном, что Витька так и замер, как стручок свой — в одном направлении. Смотрит на Олечку, а во взгляде у него, я вижу, уже не просто «ой, сиськи», а недоумение, смешанное с уважением. Мол, думал — цветочек, а она — бульдозер в юбке.
— Оль, — говорю я, хлопая ее по плечу. — Ты чего это моего парня на подвиги зовешь? У него, между прочим, план на сегодня со мной. А ты у нас — зритель. С попкорном.
Витька, будто очнувшись, засуетился:
— Да-да-да! Какие еще подвиги... Я просто заметил! У меня глаза сами цепляются за красоту. А устранять что-то... Это, конечно, важно... Но лучше сначала чаю. Или пива? — и он пошел на кухню, засунув руку в карман — видимо, чтобы поправить все еще торчавший под джинсами член.
— Ты чего, — зашептала мне Оля. — Ревнуешь? Не ревнуй, он же твой на сто процентов. Но надо же мужику иногда напоминать, что он — мужчина, а не просто...
Я только вздохнула. Олечка у нас была девушка принципиальная. Всю жизнь, с самого детсада, она свято верила, что первый раз — это как первое сентября: должно быть торжественно, красиво и с огромным букетом. А поскольку идеальный принц на белом Мерседесе все никак не приезжал, а желания росли, теория у нее стала очень, очень подробной. И агрессивной.
Витька вернулся с тремя банками пива и миской чипсов. Уселся осторожно, как на иголках, прямо напротив Олечки, стараясь смотреть куда угодно, но только не на ее явно выделяющуюся под сарафаном грудь. Получалось плохо. Глаза уплывали.
— Ну что, — сказал Витька, хлопая по банке. — За... за теорию!
Мы чокнулись. Олечка отхлебнула, задумалась, а потом подняла пальчик в воздухе:
— Вот! Кстати, о теории. Вить, а ты бы смог?
Витька поперхнулся пеной.
— Чего смог-то?
— Ну, устранить. Если бы девушка, ну, чисто гипотетически, тебя выбрала для этого ответственного дела. Готов бы был?
Я закатила глаза. Снова здорово...
Витька погладил свою голову, будто ища под волосами спрятанную там инструкцию.
— Ну... — протянул он. — Это ж как посмотреть. С одной стороны, ответственность. С другой — честь, конечно. Но с третьей... — он украдкой взглянул на меня, — могут быть непредвиденные последствия.
— Правильно боишься, — кивнула я, хрустя чипсиной. — Лапы оторву. Причем не только тебе.
Но Олечку было не остановить. Ее прорвало.
— А если отбросить фактор мести? Чисто технически! — она придвинулась к Витьке, тот отпрянул к спинке дивана. — Вот представь: девушка. Нервничает. Все впервые. Ты должен быть нежен, как лепесток, но уверен, как скала! И главное — отвлечь! Чтобы она думала не о... процессе, а о чем-то возвышенном!
— О чем, например? — выдавил из себя Витька.
— Ну, я не знаю! О звездах! О вечности! Прочесть стихи! — воскликнула Олечка.
Витька задумался. В его голове шла тяжелая борьба. С одной стороны — лепесток. С другой — звезды. С третьей — обширная Олечкина грудь, на которую он старался не смотреть. Но победило чувство юмора.
— Стихи, говоришь? Это я умею! «Ложись-ка, милая, показывай бутон — мой хуй хотя и мал, зато удал... Чу, слышу стон! Не бойся, девица, кончай во все поля, пусть слышат, что ебусь не хуже короля!»
Я заржала. Заржала так, что не могла остановиться. Олечка сначала смотрела на Витьку круглыми от ужаса глазами, а потом тоже скривилась в улыбке.
— Что это вообще было? — прошептала она.
— Народное, — невозмутимо ответил Витька, делая глоток пива. — Только что сочинил. В одном стихе — вся вековая мудрость. И про нежность («бутон»), и про поддержку («не бойся»), и про хуй, и про результат. Все учтено.
Олечка покачала головой, но было видно — она впечатлена. Не стихами, конечно, а подходом.
— Такие стихи я не очень люблю, — сказала она, но уже без прежней воинственности. — Но направление мысли... имеет право на существование.
Сидели мы так, пили пиво... и вроде опять все было смешно и нелепо. Витька потихоньку расслабился, даже стал опять поглядывать на меня — мол, ну, когда же эта теоретик уймется, а мы займемся практикой...
А я смотрела на них обоих: и на своего Витю, который от одной пивной банки уже готов был читать похабные оды, и на свою лучшую подругу Ольку, для которой секс был пока что сборником героических поэм. И думала: вот странно. Два таких разных человека. Он — проще пареной репы, она — со сложнейшей начинкой...
— А вот скажи, Ир. Честно. Ты... ты с ним... то есть... ты была... когда вы в первый раз?..
Олечка не договорила, но сделала такую мордаху, что стало ясно: она имеет в виду не «была ли на море», а нечто куда более интимное.
— Оль, была я девкой, да, — честно призналась я, отхлебывая пива. — И еще какое-то время после этого оставалась. Чисто технически.
— Как это «оставалась»? — Олечка даже рот приоткрыла. — Это разве бывает?
Витька, который в этот момент как раз тянулся за новой банкой, гыгыкнул.
— Бывает, Оль, еще как бывает, — сказал он, с хрустом открывая пиво. — Это когда два дебила так друг друга хотят, что до самого секса доползти не могут. Помнишь, Ир?
— Помню, — кивнула я, чувствуя, как от этих воспоминаний уши начинают медленно краснеть. — Мы тогда у меня дома целовались, а ты... — я бросила взгляд на Витьку.
— А я обкончался в штаны, как сопляк малолетний, — без тени стеснения выдал он. — Стоило тебе, Ирка, меня прижать сиськами... и все. Капец герою.
Олечка издала звук. Что-то среднее между удушьем и смешком.
— В штаны? — прошептала она. — Серьезно?
— Серьезнее некуда, — вздохнул Витька. — Потом полчаса в ванной отстирывал. Спасибо тебе, Ир, — он повернулся ко мне с хитрой ухмылкой, — ты меня потом утешала. Помнишь? Говорила, что это нормально, что от большого чувства. А сама-то вся красная была.
— Я не красная была! Я... — начала я оправдываться, но Витька на этом не остановился.
— А потом, на следующий день, когда мы попробовали снова, — продолжал он, смакуя каждый позорный момент, — ты, кажется, промочила все трусы с колготками. И минут десять пыталась меня убедить, что обоссалась от волнения.
Олечка молчала. В ее глазах был чистый, неподдельный ужас от такой антиэстетичной, неторжественной картины. Где звезды? Где стихи? Где лепестки? Сплошные мокрые штаны и отговорки про недержание! С другой стороны — в ее глазах начинал разгораться неподдельный, дикий восторг. Потому что это была правда. Живая и дурацкая. Не из книжки.
Я не выдержала этого взгляда и стукнула Витьку по колену.
— Я протестую, — сказала я, чтобы восстановить историческую правду, — колготки я промочила не до, а после. Это принципиальная разница. Это был оргазм, Витьк, не путай девушку! Ты меня довел до оргазма, не снимая колготок!
Витька задумался на секунду, почесал затылок.
— Да, точно, — кивнул он, и лицо его расплылось в самой дурацкой и любящей улыбке. — Ты ж моя принцесса-сквиртунья! Первый раз — и такой фонтан!
Олечка сначала заморгала, переваривая. Потом ее щеки надулись. Потом она прикрыла рот ладонью. Плечи ее задрожали. И через секунду она хохотала. Неприлично, громко, до слез, свесившись с дивана.
— Принцесса... — всхлипывала она, — сквирту... ай, не могу!.. Ой, вы убейте меня! Вы оба... вы жуткие! Ужасные! И я... я так завидую! — выдохнула она наконец, вытирая глаза.
А я сидела и смотрела на своего Витьку, который светился, как елочная гирлянда, от того, что насмешил мою лучшую подругу и в очередной раз обнародовал наш общий секрет. И думала: вот дурак. Милый, смешной, мой дурак...
Олечкин смех постепенно стих, сменившись какой-то задумчивой, даже грустной улыбкой. Она потягивала пиво, смотрела куда-то в угол, на Витькин гитарный усилитель, и наконец вздохнула так глубоко, что, кажется, из нее вышел весь запас теоретического восторга.
— Вы знаете, — сказала она тихо. — Я вот сейчас слушаю вас и думаю... Черт, как мне бы повезло бы встретить такого же... ну, понимающего. Как Витя.
Мы с Витькой переглянулись.
— То есть он же, — Олечка жестом показала на Витьку, будто он был не живой человек, а экспонат, — он же не парится! Никак! У вас там мокрые штаны, вы друг другу про это говорите, вы смеетесь! А у меня... — она махнула рукой, и в этом жесте была целая вселенная разочарования. — У меня один позор и никакого смеха.
