— Саша, прекрати! — в её голосе прозвучала уже не недоумение, а испуг. Она попыталась отодвинуться, но он был уже слишком близко. Его другая рука обхватила её за талию, притягивая к себе, фиксируя. Поза была неестественной, отчаянной.
— Мам... — прошептал он ей в ухо, губами касаясь мочки. — Я же... я же всё знаю. Я слышу. Каждую ночь. Я хочу так же. Хочу тебя.
Это была та самая, вырванная у него Аликом правда. Лицо Аллы стало маской ужаса и непонимания.
— Что?! Что ты несешь?! Саша, ты пьян?! Пусти меня немедленно!
Она забилась, попыталась встать, оттолкнуть его. Но он, подпитываемый алкоголем и годами подавленного вожделения, был сильнее. Он грубо прижал её к спинке дивана, всей своей тяжестью навалившись сверху. Его руки ловили её бьющиеся руки, прижимали их.
— Не дергайся! — прорычал он, и это был уже чистый, животный рык, в котором не осталось ничего от сына. — Я умею! Я знаю, как тебе надо! Ты же сама... ты же скучаешь без Алика!
Она кричала. Негромко, отрывисто, от ужаса. Но их квартира была глухой, а соседи — давно привыкшими к ночным стонам из этой квартиры. Крики матери тонули в рычании сына. Его рука рванула халат на ней, ткань с сухим треском разошлась. Он увидел её сорочку, растянутую на полной груди, знакомые очертания тела, которое породило его и которое он теперь хотел осквернить. Она вырвала одну руку и ударила его по лицу. Звонко, со всей силы. Боль пронзила пьяный туман. Он застыл на мгновение, глядя на её лицо, искажённое страхом, отвращением и слезами. В этом лице не было ничего от той "сочной женщины" из его фантазий и уроков Алика. Это было лицо его матери, которую он сейчас насиловал. Но было уже поздно. Точка не возврата пройдена. Остановиться значило признать весь ужас того, что он уже совершил. Адреналин и ярость от пощёчины перекрыли всё. Он с силой прижал её голову к дивану подушкой, заглушая крики, а его свободная рука потянулась к поясу её пижамных штанов...
Звонок в дверь. Резкий, настойчивый, разрывающий кошмарный ход событий. Два коротких, один длинный. Знакомый сигнал. Их обоих, в их мерзостной борьбе, это парализовало. Алла замерла под ним, широко раскрыв глаза, полные слёз и надежды. Саша оторвал взгляд от неё, уставившись в прихожую. Его разум, заторможенный алкоголем и страстью, с трудом соображал. Алик. Это был условленный стук Алика. Он сказал, что вернётся завтра. Он солгал. Дверь не открывалась. Стук повторился. Терпеливый, властный. Потом раздался звук ключа, вставляемого в замочную скважину. У Алика был свой ключ. Саша откатился от матери, сполз с дивана на пол. Он сидел, прислонившись к нему, в полу расстёгнутых джинсах, с безумными глазами. Алла, рыдая, судорожно натягивала на себя разорванный халат, пытаясь прикрыться. Дверь открылась. В прихожую вошёл Алик. Он был в той же одежде, что и утром, но выглядел свежим, собранным. Его взгляд, холодный и всепонимающий, скользнул по прихожей, перешёл в гостиную. Увидел Аллу, сбившуюся в комок на диване, её разорванную одежду, её лицо. Увидел Сашу на полу. На лице Алика не было ни удивления, ни гнева. Было лишь глубочайшее, ледяное удовлетворение. Он медленно снял куртку, аккуратно повесил её на вешалку. Потом зашёл в гостиную и сел в своё кресло, то самое, с которого начинались "уроки". Сел как судья.
— Ну что, — тихо произнёс он. — Дождалась моего возвращения, Аллочка? Или... развлекались без меня?
Алла, всхлипывая, попыталась что-то сказать, но из её рта вырывались только бессвязные звуки ужаса и обвинения в адрес Саши. Она тыкала пальцем в сына. Алик кивнул, будто всё понял без слов. Он посмотрел на Сашу.
— Иди сюда.
Саша, послушный щенок даже в этом крахе, пополз на коленях. Остановился перед креслом.
— Встань.
Саша встал. Не смея поднять глаз.
— Ну? — спросил Алик. — Экзамен сдан? Показал, чему научился?
В его голосе была ядовитая насмешка. Он всё спланировал. Он знал, что так и будет. Он оставил их одних, дал Саше и повод и знал его слабость. Он хотел этого. Хотел, чтобы Саша перешёл последнюю черту. Чтобы у него не было пути назад. Чтобы он навсегда стал его пленником, соучастником в самом страшном грехе.
— Он... он хотел... — начала Алла.
— Я знаю, что он хотел, — холодно перебил её Алик. Он смотрел только на Сашу. — Я же его учил. Учил, чего ты на самом деле хочешь, Алла. Какая ты на самом деле. И он... он оказался способным учеником. Правда, Саша?
Саша молчал. Всё внутри него превратилось в лёд. Он был не насильником. Он был орудием. Игрушкой в руках этого человека. И теперь, когда игрушка сломалась, совершив самое чудовищное, её можно было выбросить. Или... починить для новых игр. Алик медленно поднялся. Подошёл к Алле, присел перед ней на корточки. Говорил тихо, ласково, каким говорил в первые дни их знакомства.
— Аллочка... успокойся. Посмотри на него. Он же не в себе. Пьяный. Ребёнок. Это... это моя вина. Я слишком много с ним болтал по-мужски, видимо, он что-то не так понял. Фантазии у него больные. Но он же наш сын. Мы не можем его... вышвырнуть. Не можем никуда сообщать. Представь, что будет? Его сломают. Наша семья... её не будет.
Он гладил её по руке, а она, в шоке, слушала, и слёзы текли по её щекам беззвучно. Алик мастерски играл на её материнских чувствах, на страхе перед скандалом, на её зависимости от него.
— Мы справимся. Я с ним поговорю. Вылечим его. Но тихо. Дома. Никто не должен знать. Никто. Ты же понимаешь?
Она, убитая, потерянная, после кошмара, который только что пережила, кивнула. Это был кивок капитуляции. Кивок в адрес того, кто предлагал хоть какую-то, даже лживую и страшную, стабильность. Тогда Алик повернулся к Саше. Его лицо из ласкового снова стало каменным.
— А ты... иди умойся. Приходи в себя. И жди. В своей комнате. Мы с тобой ещё не закончили. Совсем не закончили.
В его глазах горел новый огонь. Огонь абсолютной, тотальной победы. Он сломал обоих. Аллу — страхом и стыдом, прикрытыми ложной заботой. Сашу — его же собственным преступлением, перед которым все "уроки" были лишь детской игрой. Теперь он был хозяином этой квартиры, этих двух сломленных людей, этой маленькой вселенной страха и разврата. И игра, похоже, только начиналась. Следующие дни в квартире висела ледяная тишина, разрываемая только бытовыми звуками — скрипом крана, гулом холодильника, щелчком замка. Но за этой тишиной бушевали три отдельных ада. Алла молчала. Она не кричала, не плакала, не задавала вопросов. Она смотрела в стену или в тарелку пустыми, остекленевшими глазами. Когда Саша или Алик заговаривали с ней, она вздрагивала, как от удара, и мычала что-то невразумительное. Она механически готовила еду, мыла посуду, но движения её были медленными, как у робота с севшими батарейками. Она перестала смотреть телевизор, перестала отвечать на звонки подруг. Она стала призраком в собственном доме, и её молчание было страшнее любых истерик. Но именно это молчание — полное, бездонное — и было её последней, отчаянной крепостью. Внутри неё что-то окончательно сломалось и отгородилось от внешнего мира непроницаемой стеной.
Саша жил в состоянии перманентного ужаса. Его грязное возбуждение ушло, сменившись тошнотворным, всепоглощающим стыдом. Каждый взгляд на мать — вернее, на её тень — был ударом ножа. Он слышал, как она тихо плачет по ночам за закрытой дверью. Но страх перед Аликом был сильнее. Он ждал расплаты, ждал нового "урока", ждал, что тот использует против него то, что произошло как оружие. Он метался между желанием броситься матери в ноги и животным желанием спрятаться, исчезнуть. Алик наблюдал. Он был спокоен, даже весел. Он приносил домой еду, включал музыку, пытался заговорить с Аллой ласково, но натыкался на её ледяную стену. Его это не злило. Напротив, это, казалось, забавляло его. Он добился главного: абсолютной тишины и контроля. Оба — и мать, и сын — были парализованы. Теперь можно было строить новый порядок. Через неделю, за ужином, который Алла ела, уставившись в окно, Алик положил вилку.
— Так, — сказал он деловым тоном, как будто обсуждал планы на ремонт. — Молчать — это хорошо. Но жить так дальше нельзя. Надо определиться.
Они оба замерли, не глядя на него.
— Алла, ты никуда не денешься. Ипотека не выплачена, сын — на твоей шее. Скандал поднимешь — сына в колонию для малолетних уебков отправят. Или того хуже. Поняла?
Алла не ответила. Только её рука, державшая ложку, дрогнула.
— Ты, — он перевёл тяжёлый взгляд на Сашу, — ты у меня в долгу. Ты попытался изнасиловать свою мать. У меня есть все, чтобы отправить тебя лет на десять. Или сделать так, чтобы тебя на зоне самые отбросы разобрали на запчасти. Понял?
Саша кивнул, глядя в тарелку. По спине у него бежали ледяные мурашки.
— Поэтому, — Алик откинулся на стуле, сложив руки на животе, — я предлагаю договор. Новые правила. Для всех.
Он помолчал, давая словам впитаться.
— Первое. Никакой полиции, никаких врачей, никаких разговоров на стороне. Мы — семья. Несчастливая, со своими тараканами, но семья. Всё остаётся внутри этих стен. Второе. Алла, ты выполняешь свои обязанности по дому. Готовишь, убираешь. И выполняешь супружеский долг, когда я этого хочу. Без возражений. Третье. Саша. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда скажу. Чтобы отработать свою вину. Учёба, работа по дому, всё, что потребуется. И никаких больше... больных фантазий. Они теперь принадлежат мне. Я их контролирую. Понятно?
Он говорил ровно, без эмоций, констатируя факты. Он не спрашивал, он объявлял.
— Четвёртое и главное. Я здесь — глава. Мой закон — единственный. Кто нарушает — тому худо. Это не угроза. Это правило выживания. Для всех нас.
