За столом, в клубах густого сигарного дыма, сидели мужчины. Знакомые лица: Мурат, толстый и молчаливый, с глазами, как у старого пса; Рашид, тот самый, молчаливый и жёсткий, с которым было в сауне; Талгат и Казим, молодые и голодные, как стервятники; Башир, массивный, как медведь, с сигарой в зубах. И ещё двое незнакомых, возрастных, с лицами, высеченными из камня, с орлиными носами и тяжёлыми, всевидящими взглядами старых волков. Все они обернулись, когда мы вошли. Взгляды, острые и оценивающие, как щупальца, ощупали каждую из нас, от макушки до каблуков. На моих подруг они смотрели с привычным, одобрительным хищным голодом — вот они, знакомые, свои, предсказуемые. На меня — иначе. С любопытством. С интересом. С лёгким удивлением. И с тем самым странным, почтительным вниманием, которое вызывают не свои. Я была другой. Чужой. Женой. Чьей-то женой. И это, я чувствовала кожей, будоражило их, разжигало азарт охотников ещё сильнее. Здесь была не просто самка. Здесь была завоёванная территория, чужая собственность, которую предстоит освоить. Или, по крайней мере, арендовать на ночь.
Мы сели все вместе, отгородившись от мужчин своим девичьим кружком, как маленький островок в бурлящем море мужской энергии. Но этот островок был проницаемым. Часы понеслись с невероятной скоростью. Алкоголь лился не рекой — водопадом. Тосты в честь именинника («Чтобы здоровье было, как у быка!», «Чтобы деньги текли, как вода!») плавно, почти незаметно перетекли в тосты «за красивых женщин, которые украшают нашу жизнь». Потом — «за послушных жён, которые ждут дома». А потом пошли те, от которых даже у моих видавших виды подруг порозовели щёки. «За узкие дырки, которые не забывают своих хозяев!» — провозгласил Башир, поднимая стопку водки, и его маленькие глазки блестели, как у хорька. «Чтобы член всегда стоял, а язык у женщин — нет!» — добавил Казим, и все заржали.
Я пила осторожно, маленькими глотками, растягивая бокал шампанского. Но атмосфера делала своё дело. Этот густой воздух, насыщенный запахом жареного мяса, дорогого табака, мужского пота, лосьона после бритья и чистой, животной власти, был сильнее любого алкоголя. Он входил в лёгкие, опьянял мозг, расслаблял тело. Я расслаблялась. Начинала смеяться их грубым, похабным шуткам — сначала сдержанно, потом всё искреннее. Моё тело, зажатое в простых джинсах и футболке, начало чувствовать себя здесь не чужеродно, а… на своём месте.
Потом заиграла музыка — не громкая клубная, а что-то восточное, томное, с бубном и звенящими струнами. И я пошла танцевать. Не одна — Талгат пригласил меня с таким видом, будто оказывает великую честь. Его руки на моей талии сначала были вежливыми, но быстро стали настойчивее. Они скользили по моим джинсам, цеплялись за пояс, пытались залезть под футболку. Я отбивалась, но не всерьёз — играючи, с улыбкой, позволяя ему на секунду прикоснуться к голой коже на пояснице, прежде чем отстраниться. Его дыхание стало тяжёлым, в глазах вспыхнул знакомый огонь. Он притянул меня ближе, и я почувствовала твёрдый бугорок в его дорогих брюках, упирающийся мне в живот. Это было отвратительно. И чертовски возбуждающе.
И тут, посреди этого танца, на самом его пике, когда я уже почти отдалась ритму и жадным рукам Талгата, меня резко, грубо выдернули из его объятий. Это были мои подруги. Они действовали слаженно, как отлаженный механизм. Маринка схватила меня за одну руку, Светка — за другую, Ленка встала сзади, подтолкнув вперёд. Они окружили меня плотным кольцом и повели куда-то вглубь дома, прочь из гостиной, прочь от взглядов мужчин, от музыки, от стола с яствами.
«Эй! Вы куда? — окликнул нас Ахмед, полулёжа на диване с бокалом коньяка. Он наблюдал за танцем с ленивым, довольным интересом, как хозяин наблюдает за игрой своих любимых питомцев.**
«Мы на минутку! Женские дела! Не мешайте! — бросила через плечо Маринка. Её тон был лёгким, игривым, но в нём звучала сталь. Это был не просьба, а констатация факта. И Ахмед, кивнув, погрузился обратно в беседу, доверяя им.**
Меня провели через роскошную, вычурную гостиную, мимо огромной кухни, где суетились две молчаливые женщины в фартуках, и втянули в какую-то комнату на втором этаже. Это была не спальня. Это была гардеробная. Огромная, размером с мою первую квартиру, заставленная шкафами с зеркальными дверцами до потолка. В центре стоял пуфик, обтянутый бархатом цвета бордо. Воздух пах дорогой кожей, кедром и слабым, изысканным ароматом женских духов — явно не хозяйки дома.
Маринка захлопнула дверь. Звук был глухим, окончательным. Мы остались одни в этой тихой, прохладной комнате, освещённой мягким светом встроенных светильников.
«Ну что, скромница, — сказала Маринка, поворачиваясь ко мне. Её глаза блестели азартом охотника, наконец загнавшего зверя в угол. — Пора снимать маску. Твой муж далеко. Твоя годовщина… ну, её, в конце концов. Сегодня твой настоящий праздник. И мы устроим тебе такой день рождения, какой ты никогда не забудешь».
.
Глава 3: Перерождение скромницы.
Они завели меня не просто в спальню, а в личные апартаменты Ахмеда. Комната была огромной, с низкой кроватью под балдахином из тёмно-бордового бархата, но сейчас нас интересовала не она. Рядом находилась гардеробная-гримёрка, освещённая мягким, безжалостным светом голливудских зеркал по всему периметру. В отражении я увидела свою растерянную фигуру в простой футболке и джинсах — последний островок нормальности в этом безумии.
«Что, девичник устраиваем? — попыталась я пошутить, но голос прозвучал слабо, сдавленно.**
Маринка не ответила. Её лицо было сосредоточенным, как у хирурга перед сложной операцией. Она достала из большого бархатного чехла на молнии… платье.
Мир замер. Это было свадебное платье. Но такое, от которого у меня буквально перехватило дыхание и в груди ёкнуло что-то болезненно-сладкое. Мы покупали его вчера в самом пафосном, закрытом секс-шопе города, куда Маринка привела меня как свою «подопечную». Платье было цвета слоновой кости — не кричаще-белое, а тёплое, почти телесное. Сшитое из тончайшего французского кружева и нескольких слоёв шифона, струящихся, как дымка.
Но его истинная, развратная суть была в деталях. Корсет — тугие китовые усы, которые должны были втянуть мою и так неширокую талию до состояния осиной, и безжалостно вытолкнуть грудь вперёд, создавая соблазнительное, почти вываливающееся декольте. Спина открывалась глубоко, до самой поясницы. А юбка… Юбка была шедевром порнографического кроя. Спереди она была относительно скромной, собранной в мягкие складки. Но по бокам, начиная от самых бёдер, шифон был настолько тонким и прозрачным, что превращался в плёнку. Через него должно было быть отлично видно всё. Абсолютно всё. По задумке, под ним не должно было быть ничего. Совсем. Только тело. Чулки с кружевными чёрными резинками на бёдрах — да. Подвязки — да. Но ни трусиков, ни нижней юбки, ни намёка на стыдливую непрозрачность.
«Ну что, невеста, преображаемся? — хихикнула Светка, её пальцы уже ловко расстёгивали пуговицу на моих джинсах. — Пора скинуть шкуру скромной кисы.**
Меня быстро, почти по-военному, раздели. Футболка, пахнущая домом и Стасом, полетела на пуфик. Джинсы соскользнули на пол. Простые хлопковые трусики — последний бастион — были сняты. Холодный, кондиционированный воздух комнаты обжёг голую кожу, вызвав мурашки. Я стояла перед зеркалом в одних чёрных кружевных чулках, доходящих до середины бедра, и тонких подвязках. Моё отражение было уязвимым, нагим, но уже не таким чужим, как три месяца назад. Это было тело, знающее себе цену. Тело, которое ждало своего часа.
Потом на меня надели платье. Процесс был почти ритуальным. Сначала — корсет. Ленка затягивала шнуровку сзади с такой силой, что я кряхтела, чувствуя, как рёбра сжимаются, а грудь приподнимается, становясь твёрдой и соблазнительной. Потом — юбка. Шёлковая подкладка скользнула по коже, а поверх — волны прозрачного шифона. Они окутали меня, как соблазнительный туман.
Я повернулась к зеркалу во всю стену.
Оттуда на меня смотрела не я. Это была какая-то похотливая, грешная пародия на невесту. Распутница, готовящаяся к свадьбе в самом сердце ада. Платье сидело безупречно. Оно не скрывало, а гиперболизировало. Талия казалась нереально тонкой, грудь — соблазнительно полной и почти выпадающей из чашечек лифа. А когда я повернулась боком, в зеркале отчётливо проступили контуры моего тела под прозрачным шифоном: изгиб бёдра, тень между ног. Это было шокирующе. И невероятно возбуждающе.
Маринка распустила мой пучок. Тёмные волосы волной упали на обнажённые плечи и спину. Она быстрыми, умелыми движениями подправила макияж: добавила стрелки, сделала губы ярче — не кричаще-красными, а цветом спелой вишни, влажными и пухлыми. И наконец — фата. Короткая, из воздушного тюля, которая прикреплялась к несуществующей тиаре и лишь прикрывала лицо лёгкой дымкой, создавая ту самую иллюзию невинности, которую так сладко будет разорвать.
«Идеально, — с придыханием сказала Маринка, отступая на шаг, чтобы оценить всю картину. Её глаза блестели, как у художника, закончившего главный шедевр жизни. — Абсолютная, законченная шлюха в одежде ангела. В этом есть какая-то… богохульная поэзия. Сейчас они там, внизу, просто обделаются от восторга.**
Она вышла из комнаты. Я осталась одна с Светкой и Ленкой, которые смотрели на меня с плотоядными ухмылками. Я слышала шаги Маринки по паркетному коридору, потом её голос — громкий, театральный, перекрывающий музыку и гул голосов:
