— Тихо ты, варвар! — прошептала я, высвобождая ухо.
— Я не варвар, я — инструктор, — пробурчал он в ответ, и наконец футболка подчинилась, улетев в угол.
Витя замер, уставившись на мой бюстгальтер. И лицо его скривилось в знакомой, насмешливой гримасе.
— Опять на тебе этот старый лифак! — сказал он, тыча в него пальцем. — Опять!
— Старый, но удобный! — парировала я, пытаясь отстегнуть на нем ремень.
— Как удобный, если ты в нем не помещаешься уже? — возмутился Витька, проводя ладонью по чашке. — Сиськи твои растут и растут! А ты его, кажется, еще в пятом классе носила!
— Ну что ты говоришь, — засмеялась я, наконец справившись с его пряжкой. — Все помещается. Это просто фасон. Я люблю такое.
Он наклонился, прикусил резинку лифчика у меня на плече и потянул, как щенок.
— Я люблю фасон, чтобы соски торчали! — заявил он, выпуская резинку, которая со щелчком шлепнула меня по коже. — А ты любишь такие вот... бронированные! Мы с тобой такие разные, Ирка!
Я расхохоталась, срывая с него майку.
— Молчи, извращенец! Если не нравится — не трогай!
— Нравится! Трогаю! Критикую! — огрызнулся он, но его руки уже ушли с «бронированных» чашек и нащупали застежку на спине. — Сейчас мы это безобразие демонтируем. На переплавку.
Щелчок застежки прозвучал громко в тишине комнаты. Он стянул лифчик и швырнул его через плечо куда-то в сторону комода.
— Вот. Так-то лучше, — провозгласил он, созерцая результат. — Теперь видно, что растет. И как растет. Красота!
Его губы были горячими, а руки — такими знакомыми, что я на секунду забыла и про Олю, и про все на свете. Но от того, чтобы долго предаваться нежности в одежде, мы давно отвыкли. Мои пальцы, скользнув вниз, наткнулись на его джинсы. Я оторвалась от поцелуя, тяжело дыша.
— Помоги мне, инструктор, — прошипела я, пытаясь их расстегнуть. — А то не вытерпишь, опять накончаешь в штаны! Стирать сам потом будешь!
Витька приподнялся на локтях, глядя на мои тщетные попытки с выражением глубочайшего превосходства.
— Ну накончаю, и что? — заявил он философски. — Сорок минут подождешь — и я опять в полной боевой готовности! Как феникс!
— И опять в штаны? — джинсы никак не поддавались. — Что ж это за баррикада у тебя...
— Это называется «пуговица», дитя городских джунглей, — с важным видом просветил он меня. — Смотри и учись. Древнее, надежное изобретение человечества.
Джинсы сдались.
— А все потому, что мы в душ не пошли! — со злорадством констатировала я, помогая ему их стянуть. — Как нормальные, цивилизованные люди перед таким делом делают! Воняешь пивом и чипсами!
Он повалился рядом, раскинув руки.
— Потому что мы и так чистые! — провозгласил он, глядя в потолок. — По крайней мере, душой и намерениями! А запах пива — это аромат искренности. Пахнет правдой.
— Что ж ваша правда розами не пахнет? — я уже прижималась к нему, чувствуя, как смех и желание переплетаются в один тугой клубок.
— Молчи, принцесса, — прошептал он, перекатываясь надо мной, и в его глазах загорелись те самые озорные искорки. — Ты же сама говорила — покажем, как есть. Вот такое оно и есть! С запахом истины.
И я уже не спорила. Потому что он был, как всегда, прав. Это и было наше «как есть». Самое настоящее.
И тут же мое внимание привлекло влажное пятно на ткани его боксеров. Оно было небольшим, но явным.
— Ну вот! — воскликнула я с фальшивым укором, тыча пальцем. — Я же говорила! Уже мокрый! Не сдержался!
Витька лишь крякнул, не пытаясь отрицать очевидное. Я взяла край его трусов и потянула. Еще не совсем твердый, но уже горячий член выпрямился, и на самом его кончике, в маленькой прорези, блеснула прозрачная капля.
Я, не задумываясь, наклонилась и провела языком по всей длине, от основания до самой головки, собирая солоноватую влагу. Витя резко вдохнул, будто его ударили током. По всему его телу, от напряженных мышц живота до кончиков пальцев на ногах, пробежала короткая дрожь.
— Ир... — только и выдохнул он хрипло.
Я отстранилась, смакуя эту маленькую победу и его реакцию.
— Вот. Теперь сухо. Ну, почти. — сказала я, целуя его в живот чуть ниже пупка. — Можно продолжать.
Он потянул меня к себе, и наши тела слились в давно знакомом, но от того не менее волнующем танце. Витька зарылся лицом мне в шею, его дыхание стало прерывистым. И вдруг он оторвался, повернул голову в сторону двери и нарочито громко провозгласил:
— Так! Объявляю конкурс! У нас кто последний кончил — тот и победил! Кто проиграл — тот заказывает пиццу!
Я рассмеялась, укусив его за мочку уха. Наступила моя очередь поддержать шоу для нашей единственной зрительницы.
— А кто вообще не кончил — тот дисквалифицирован! — объявила я.
Витька приостановился, приподнялся на руках и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде была та самая, знакомая мне, упрямая нежность.
— Это кто у нас тут такая некончана? — спросил он, и губы его тронула улыбка. — Среди нас с тобой таких нет! А те разы... — он провел членом у меня между ног, и у меня перехватило дыхание, — те разы не считаются.
И он был прав. Честное слово. Как бы ни складывалось, как бы рано он ни заканчивал иногда (особенно вначале), Витька почти всегда добивался, чтобы и мне было хорошо. Даже если это означало потом полчаса дополнительной возни, но он все равно терпеливо и настойчиво пытался довести дело до логического конца. Иногда смешливо, иногда устало, но всегда — честно. Он считал это своим долгом рыцаря, пусть и похабно-озорного.
— Не считаются, — просто согласилась я шепотом, обвивая его шею руками.
Его губы покинули мои губы и устремились вниз, оставляя на коже влажный горячий след. Я закинула голову на подушку, позволив млеющей слабости разлиться по телу. Все мысли окончательно уплыли. Остались только ощущения.
Витька опустился ниже, и его дыхание обожгло кожу между грудями. Потом я почувствовала прикосновение его влажного языка. Он обежал один сосок, закружился вокруг него, заставив его набухнуть и затвердеть, а потом, не спеша, перешел ко второму, повторив тот же изощренный ритуал. Он знал каждую мою точку моего тела лучше, чем я сама.
Я застонала, не в силах сдержаться, и вцепилась пальцами в простыню. Сквозь полуприкрытые веки я мельком увидела, как замерло бледное лицо Оли. Ее глаза были прикованы к тому, что делал Витька. И тут я заметила странное, почти мимолетное движение: ее собственная рука непроизвольно поднялась и легла на ее собственную грудь сквозь тонкую ткань сарафана. Она даже не осознавала этого, как будто пытаясь на себе понять ощущения.
Это зрелище — Витька, склонившийся надо мной, и завороженная, машинально повторяющая его ласки Оля — вызвало во мне странную, двойную волну. Стыд? Нет. Что-то вроде гордости. И дикой, животной радости от того, что происходит со мной.
— Да... — выдохнула я.
Витька, казалось, только вошел во вкус. Он оторвался от соска с тихим чмоканьем, перевернул меня на бок и начал целовать и покусывать бока, спускаясь все ниже, к самой чувствительной коже на бедрах. Он смешивал нежность с легкой, щекотливой грубостью, долгие поцелуи — с короткими, точными укусами. Он играл на моем теле, как на любимом инструменте.
А Оля смотрела. И ее рука все еще лежала на груди, и я видела, как медленно, неосознанно движется ее ладонь. Она дышала приоткрытым ртом, и в ее глазах был уже не просто интерес, а какое-то гипнотическое, жадное поглощение.
Горячие, влажные поцелуи медленно сползали все ниже, по животу, к самому краю моих трусиков. Витя замер, уткнувшись носом мне в лобок, и его голос прозвучал с явной, почти детской обидой:
— Трусы сухие!
Я засмеялась, запустив пальцы в его короткие волосы.
— А ты под трусами посмотри... Там не все так однозначно.
Он тут же, с нетерпением щенка, стащил их с меня одним движением. Воздух коснулся горячей кожи, я непроизвольно вздрогнула. Он не стал сразу набрасываться на самое сладкое, нет. Витька был ценителем и начинал издалека. Его язык, плоский и горячий, медленно провел по внутренней стороне бедра, затем скользнул к сокровенным губам, лаская их, но тщательно избегая центра, того самого чувствительного бугорка. Я застонала, выгибаясь. Это было сладкое, невыносимое томление. Он знал, что делает. Клитор был «на сладкое». На десерт. Сначала — долгая, изматывающая прелюдия.
— Вот... — с трудом выдохнула я, глядя на его голову у меня между ног. — Вот зачем язык... на самом деле нужен мужчине... Не для болтовни...
Он что-то промычал в ответ, но слова были неразборчивы — рот был занят делом. Это меня рассмешило.
— Что? Не расслышала! — поддразнила я его, приподнимаясь на локтях. — Ой, да... ты не можешь говорить! Занят важным делом! Бывают, правда, мужчины бесполезные... У которых язык только для обещаний... Или для критики!
Я повернула голову в ту сторону, где была Олечка. Она, я точно знала, все видела и слышала.
— Берегись таких, Оля! — сказала я уже серьезнее, но Витька в этот момент наконец-то коснулся языком самого чувствительного места, и мой голос сорвался на высокий стон.
Витя выдержал паузу, доведя меня языком до самого края, и только когда мое тело целиком задрожало в предвкушении, отстранился.
