— Сам. Потренируйся. На моей руке.
Это было невыносимо пошло и унизительно. Но Саша, краснея до корней волос, стал водить своими дрожащими пальцами по жилистому, загорелому предплечью Алика. Тот наблюдал за ним с холодной, оценивающей усмешкой.
— Лучше. Теперь слушай дальше. Она любит, когда её... направляют. Когда не спрашивают, а ведут. Вот смотри.
Быстрым, неожиданным движением Алик развернул Сашу спиной к себе и прижал его к своей груди. Одна его рука обхватила Сашу за талию, другая легла ему на горло.
— Чувствуешь? Контроль. Она должна чувствовать, что ты её держишь. Что ты сильнее. Что ты решаешь, что будет дальше. Это её заводит.
Тело Саши ответило мгновенно и предательски: дикий прилив жара, резкая, болезненная эрекция. Он был прижат спиной к твердому, мощному телу мужчины, который трахал его мать, и это сводило его с ума. Он издал сдавленный звук, между стоном и всхлипом. Алик почувствовал это. Его губы приблизились к уху Саши.
— Видишь? Тебя это тоже заводит. Сила. Власть. Это нормально. Ты просто не знал.
Он отпустил Сашу, оттолкнул его от себя, как отработанный материал.
— На сегодня хватит. Иди. Подумай. И помни: это наши с тобой уроки. Для твоего же блага. Алла не должна ни о чём догадываться. Понял?
Саша кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он выбежал из гостиной в свою комнату, захлопнул дверь и рухнул на кровать, трясясь от противоречивых чувств. Стыд сжигал его изнутри. Но когда он закрыл глаза, перед ним вставали не образы матери, а тень Алика, его грубые руки, его голос, звучавший прямо в ухо. Его собственная рука потянулась вниз, и на этот раз фантазия была чудовищно перекручена, смешана: он представлял себя на месте матери, а над ним — властную, тяжелую фигуру Алика. Он вообразил грубые, волосатые руки Алика, хватающие его за бёдра. Вообразил свой собственный зад, мягкий и беззащитный. Вообразил свинцовую тяжесть мужского тела, прижимающего его к матрасу. От этой мысли по спине пробежали мурашки, а член в его руке дернулся, выпустив ещё одну тёплую каплю. Его собственная рука двигалась уже в собственном ритме — жёстком, безжалостном. Но фантазия работала на износ. Теперь голос Алика звучал уже не за стеной, а прямо над ухом, хрипло и властно: Лежи, не дёргайся...
И этот голос обращался к нему. К Саше. Он представил запах — смесь дешёвого одеколона, пота и чего-то мужского, острого. Этот запах заполнял лёгкие, обволакивал, делал его голову лёгкой и пустой. Он представил боль — резкую, разрывающую, когда Алик входил бы в него, в эту тёмную, запретную щель, которую Саша сейчас мысленно занимал. Но боль тут же превращалась в жар, в распирающую полноту, в ощущение абсолютной, животной подчинённости. Алик шептал в его фантазии: Моя, шлюха... Саша застонал в подушку, его бедра сами начали подрагивать в такт движению руки. Он уже не был собой. Он принимал этот грубый, чуждый член в себя, чувствовал каждый толчок, каждый удар в самую глубь. Его собственная рука, сжимающая его член, стала в фантазии рукой Алика, сжимающей его. Контроль испарился. Оргазм надвигался, как поезд в тоннеле — громкий, неотвратимый, сметающий все преграды. Он не пытался его сдержать. Он вжался лицом в матрас, его спина выгнулась, и он с диким, заглушённым тканью рёвом выплеснул из себя всю накопившуюся грязь, весь стыд, всё возбуждение. Сперма била горячими струями.
Он лежал, обмякший, дыша ртом, слушая бешеный стук собственного сердца. В ушах звенело. Физическое удовлетворение было полным, истощающим. Но где-то в глубине, под слоем усталости, зияла новая, ещё более тёмная пустота. Он только что кончил, представляя, как его насилуют. И это было самым сильным, самым жутким оргазмом в его жизни. С этого дня началась их извращённая педагогика. "Уроки" случались, когда Аллы не было дома. Алик был безжалостным и изобретательным учителем. Он заставлял Сашу описывать свои фантазии в ещё более грязных подробностях, а затем "исправлял" их, давая "правильные" установки. Он показывал приёмы — как касаться, как целовать, отрабатывали на его же руке или на подушке, как дышать, как говорить. Каждый урок был пронизан подавляющей мужской доминантностью Алика и растущей, болезненной зависимостью Саши. Однажды Алик принёс бутылку дорогого виски.
— Сегодня урок посерьёзнее, — сказал он. — Надо снять зажимы. Ты слишком зажат.
Он налил Саше. Пил и сам. Алкоголь развязал языки, притупил остатки стыда. Алик расспрашивал его о первых эротических переживаниях, смеялся его неопытности, а потом, когда Саша уже был пьян и раскрепощён, сказал:
— Ладно, теорию прошли. Пора к практике. Почти.
Он встал и подошёл к двери в спальню Аллы.
— Иди сюда.
Сердце Саши упало. Он послушно пошёл. Алик открыл дверь и впустил его внутрь. Комната была пропитана её запахом. Алик подошёл к шкафу, открыл нижний ящик. Там аккуратно лежало её нижнее бельё. Простые, хлопковые трусы, бюстгальтеры на широких бретелях.
— Вот твоё "почти", — прошептал Алик. — Выбирай. Что больше нравится.
Саша, пьяный и возбуждённый до потери сознания, протянул руку к паре белых трусов с кружевной резинкой. Алик вытащил их, сунул Саше в руку.
— Чувствуй. Запоминай. Это её. Твоей матери. И она спит в этом. Пока я с ней не сплю.
Это было последнее, оставшееся табу. И оно было грубо нарушено. Саша стоял, сжимая в руке кусок ткани, а Алик наблюдал за ним, и в его глазах горел холодный, триумфальный огонь. Он полностью опутал Сашу паутиной. Тот был уже не просто соучастником — он был сообщником в осквернении самого святого, что у него оставалось. И он не мог вырваться. Более того — часть его больше не хотела. Через несколько дней Алла, сияющая, объявила за ужином:
— Алику завтра на рыбалку с друзьями, на сутки. Буду скучать!
Алик посмотрел через стол на Сашу. Взгляд был долгим, многозначительным.
— Ничего, Аллочка, — сказал он. — Сашкa с тобой посидит. Развлечёт. Мальчик уже почти взрослый.
В его словах был скрытый, ядовитый смысл, понятный только двоим. Алла лишь мило улыбнулась. Саша почувствовал, как у него холодеет внутри. Алик уезжал. Он оставлял их одних. Мать и сына. После всех этих "уроков". После той ночи с бельём. Это была не просто возможность. Это была ловушка, расставленная мастерски. Алик как будто говорил: "Вот она, твоя цель. Твой экзамен. Посмотрим, чему ты научился". И он ждал реакции. Ждал следующего шага в этой тщательно спланированной им игре на самых тёмных струнах души Саши. Алик уехал утром, шумно, с похлопываниями по плечу и многозначительным: Ну, вы тут без меня не скучайте. Дверь закрылась. В квартире повисла тишина, густая, звенящая, полная невысказанных возможностей. Алла, в своём клетчатом халате, вздохнула.
— Вот, одни остались. Чай будешь, сынок?
— Буду, — сказал Саша. Он чувствовал, как ладони потеют.
Весь день он был на взводе. Каждое её движение — наклон над раковиной, поправление халата на груди, даже то, как она облизывала палец, перелистывая журнал, — било током по его перегруженным нервам. Он видел её уже не матерью. Он видел объект, который ему разрешено было желать. Разрешено Аликом. Более того — его научили, как с этим объектом обращаться. К вечеру он не выдержал. Зашёл в ванную, закрылся, достал из тайника за зеркалом маленькую стопку коньяка, припрятанную с прошлого "урока". Выпил залпом. Огонь расползся по желудку, притупил острые углы страха, оставив только тупое, навязчивое желание. Он посмотрел на себя в зеркало. Глаза были блестящими, чужими. "Сила. Уверенность. Контроль", — прошептал он, как мантру, голосом Алика. Алла смотрела вечерний сериал в гостиной, развалившись на диване. На ней был тот же халат, но он расстегнулся, обнажив край ночной сорочки и начало глубокой ложбинки между грудями. Ноги она поджала под себя. Саша вошел, сел в кресло напротив. Не смог оторвать взгляд от ее полных, бледных икр, от контура тела под мягкой тканью.
— Что-то шея разболелась, — вздохнула она вдруг, покрутив головой. — На сквозняке, наверное, продуло.
Судьба, — пронеслось в пьяной голове Саши. Это знак.
— Я... я могу помассировать, — выдавил он. Голос прозвучал неестественно громко.
Алла удивлённо подняла на него глаза, потом улыбнулась.
— Ой, какой ты у меня заботливый! Да ладно, сынок, не надо.
— Надо. Я науч... я умею. — Он уже вставал, подходил к дивану. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушит все звуки.
Она посмотрела на него с лёгким недоумением, но усталость и доверие взяли верх.
— Ну, если не сложно... Спасибо.
Он сел сзади на край дивана. Его руки, крупные, как у отца, но ещё неуверенные, опустились ей на плечи. Он начал разминать мышцы, как показывал Алик — сначала мягко, потом сильнее, увереннее.
— Ой, как хорошо! — искренне удивилась Алла. — Где научился-то?
— В интернете, — соврал Саша. Его пальцы скользнули к основанию её шеи, к началу ключиц. Кожа была теплой, чуть влажной. Он видел край её бюстгальтера. Чувствовал под пальцами всю её податливую, мягкую полноту. Возбуждение, тяжёлое и неотвратимое, накатывало волнами.
Его руки действовали уже почти самостоятельно, по заученной схеме. Одна продолжала массировать плечо, а пальцы другой, будто случайно, скользнули под расстёгнутый край халата. Алла слегка вздрогнула.
— Саш... что-то ты...
— Расслабься, мам, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали те самые, выученные у Алика, низкие, "уверенные" нотки. — Тебе же хорошо.
Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось её шеи. Он чувствовал её запах — крем, домашняя пыль, её собственное, знакомое с детства тепло. Но теперь этот запах сводил его с ума. Его рука халатом стала двигаться смелее.
