Она вынесла меня из дома Совета. Ночь дышала звездами. Озеро плескалось тихо. Я висел в ее руках, чувствуя, как их сила течет из меня — медленно, густо, оставляя внутри тепло и пустоту, которую хотелось заполнить снова.
- --
Часть 4. Превращение
Женщины ждали у воды. Костер догорал. Мать стояла впереди, в руках у нее были ножницы.
— Садись, — Ива опустила меня на колени перед матерью.
Земля была холодной. Трава колола голые ноги. Я сидел, чувствуя, как из меня еще сочится их семя, пачкая траву.
Мать взяла ножницы. Она не плакала — у нас не плачут над живыми. Она резала мои волосы спокойно, ровно, как делала это много раз. Светлые пряди падали на траву, на мои колени.
— Ты будешь хорошей девочкой, — сказала она. — Я знаю.
Ива подала ей льняное платье. Серое, длинное, пахнущее женским телом и травами. Мать надела его на меня. Ткань скользнула по голове, по плечам, упала до пят.
— Твое имя теперь Рада, — сказала Ива. — Так звали твою сестру, которая ушла в прошлую зиму. Она была хорошая девочка. Ты будешь как она.
Я кивнул.
— Вставай, Рада, — Ива протянула руку. — Пойдем в женскую половину.
Я встал. Платье путалось в ногах — я не привык ходить в длинном. Липа — старшая девочка — подхватила меня под руку.
— Я помогу, — сказала она просто.
- --
Часть 5. Жизнь в теле девочки
Первые дни
Женская половина пахла теплым телом, скисшим молоком, мятой и кровью. В углу, за рогожей, сушились тряпки, которыми женщины подтираются в свои дни. Их запах был железным, соленым, живым. Я знал этот запах с детства — он всегда был частью женской половины.
Девочек было пятеро: Липа (уже почти женщина, с маленькими грудями), близняшки Весна и Зима (вечно хохочущие, неразличимые), и две малышки, которые еще сосали грудь.
— Это Рада, — сказала мать. — Она теперь с вами.
Липа кивнула. Близняшки захихикали и сразу подбежали меня разглядывать.
— А у тебя есть мужское? — спросила Весна (или Зима).
— Покажи! — сказала вторая.
Я задрал платье. Они посмотрели, потрогали пальцем, похихикали.
— Маленький еще, — сказала одна. — Вырастет, если обратно захочешь.
— А если не захочешь, так и останется маленьким, — сказала другая. — У тети Лаги тоже маленький, она вообще про него забывает.
Липа цыкнула на них, и они отстали.
— Садись на печь, — Липа показала на лежанку. — Ты, наверное, устал.
Я залез на печь. Было жарко, пахло сеном и теплом. Я лег на спину, платье задралось — это было нормально, здесь все видели тела друг друга каждый день.
Жизнь девочки
Я быстро учился.
Сидеть по-женски — поджав ноги, потому что так удобнее, когда подол длинный. Ходить мелкими шагами — потому что в длинной одежде иначе споткнешься. Говорить тише — потому что женский голос от природы выше, и если басить, это просто режет слух.
Липа показывала мне, как прясть, как печь лепешки, как собирать травы. Близняшки таскали меня играть в куклы — мы делали их из травы и тряпок, и это было даже интересно.
Мое тело менялось внутри. Я становился спокойнее, тягучее. Я мог сидеть и смотреть на огонь, ни о чем не думая, просто чувствуя тепло. Раньше я бы уже бегал, прыгал, искал приключений. Теперь мне нравилась тишина.
— Это сила в тебе работает, — сказала Липа. — Мужская сила, которую тебе влили, делает тебя мягче. Чтобы ты могла быть девочкой.
— А когда у меня будет первая кровь? — спросил я однажды.
Липа засмеялась.
— Глупая. У тебя же нет лона. Крови не будет. Ты просто девочка по духу, а не по телу. У тебя никогда не будет крови, и ты никогда не родишь. Ты просто... такая.
— Какая?
— Как тетя Лага. Она тоже была спрятана, когда была маленькой, да так и осталась. Живет с нами, помогает, детей нянчит. Мужчины к ней приходят иногда, но не часто — она же бесплодная, зачем зря силу тратить? Но она хорошая, добрая. Дети ее любят.
Я задумался. Я не думал раньше о том, что значит быть девочкой навсегда.
Тетя Лага
Однажды я увидел тётю Лагу в бане.
Она была старой — может, даже старше матери. Тело у неё было сухое, плоское, совсем не женское — груди не было, только широкие мужские плечи и узкие бёдра. И между ног у неё было как у меня — маленький сморщенный член и яички, только совсем крошечные, почти не видные в седых волосах.
Она увидела, что я смотрю, и улыбнулась.
— Разглядываешь?
Я кивнул.
— Я тоже была спрятана, — сказала она. — Давно, когда мор был. Мне было восемь зим. А потом мать умерла, и я осталась. Так и живу.
— Ты не хотела вернуться?
— Хотела. Но потом привыкла. А когда выросла, поняла, что мне так лучше. Я не воин, не охотник. Я люблю детей, люблю готовить, люблю тишину. Зачем мне член, если я им не пользуюсь? — она засмеялась. — Он только для духов остался, чтобы знали — я девочка по выбору, а не по рождению.
— К тебе мужчины приходят?
— Иногда. Если просят. Но я же бесплодная, какой от меня толк? Силу зря тратить. Поэтому редко. Но я не жалуюсь — у меня есть дети. Те, у кого матери умерли. Я их ращу.
Она показала на малышек, которые плескались в воде.
— Вона, те две — мои. Не родные, но мои.
Я смотрел на неё — на плоскую грудь, на мужские плечи, на седые волосы, заплетённые в женскую косу — и думал: может, и я так смогу? Если останусь.
Ночное тепло
Мы спали на печи все вместе — вповалку, как щенки. Было жарко, душно. Рубашки задирались, тела соприкасались — это было нормально, мы всегда так спали.
Однажды ночью я проснулся от того, что мне было хорошо. Очень хорошо. И мокро.
Я открыл глаза. Понял, что случилось. У меня стояло — так, как может стоять у мальчика, которому влили много мужской силы. Член был твердый, набухший, влажный от выступившей смазки.
Рядом дышала Липа. Ее рука лежала на моем животе. Она чувствовала бугор, конечно — не могла не чувствовать.
Она открыла глаза. Посмотрела на меня. Улыбнулась.
— Проснулась?
— Оно само, — сказал я.
— Знаю, — она зевнула. — Это семя скопилось. Надо выпустить.
— Как?
— Как девочки делают, когда хочется. Пальцами внутри. Только у девочек внутри — лоно, а у тебя пока другое место. Но руками снаружи, по-мужски — нельзя. Если станешь теребить член, как мальчики делают, духи увидят мужскую силу и поймут, что ты мальчик. А так — ты будешь делать как мы, пальцами в себя, и духи не найдут.
— Ты поможешь?
— Конечно.
Мы слезли с печи. Малышки спали — если бы и проснулись, ничего страшного, посмотрели бы и дальше спали. В углу, за рогожей с тряпками, Липа достала горшочек с жиром.
— Ложись на живот, — сказала она.
Я лег. Щекой на теплые тряпки, пахнущие железом и травами. Липа села рядом, я слышал ее дыхание. Потом почувствовал — прохладный жир на пальцах, прикосновение к тому месту, куда входили мужчины.
— Расслабься. Ты же умеешь.
Я расслабился. Ее пальцы вошли легко — тело помнило, тело любило это чувство наполненности. Она двигала ими медленно, и внутри начало расти знакомое тепло. Я чувствовал, как член упирается в камень под животом — твердый, набухший, готовый.
— Думай о чем-нибудь приятном, — сказала она.
Я думал о ней. О ее руках. О том, как она дышит.
Пальцы двигались глубже, и вдруг волна пришла — долгая, глубокая, теплая. Я почувствовал, как семя выходит наружу, толчками бьет в камень под животом, пачкает бедра. Член дергался сам, как будто его гладили, хотя к нему никто не прикасался.
— Вот и все, — она вытерла руки о тряпку. — Теперь ты чистая.
— Спасибо, Липа.
— Спи, — она поцеловала меня в затылок. — Ты хорошая девочка.
Мы вернулись на печь. Я уснул сразу, чувствуя тепло ее тела рядом.
Привыкание
Так и пошло.
Иногда ночью просыпалось мужское — и Липа или другие девочки помогали мне выпустить семя. Я ложился на живот, они садились рядом, вводили пальцы, ласкали изнутри, и я кончал, чувствуя, как член пульсирует и бьется о жесткое ложе, о ткань, о чье-то бедро — но к нему никто не прикасался руками. Это было важно: я делал как девочки, я принимал ласку внутрь себя, а не хватался за член, как мальчишки.
Иногда я делал это сам — ложился на живот, сгибал колени, заводил руку назад и вводил пальцы, смазанные жиром. Двигал ими медленно, пока внутри не нарастало тепло, пока член не начинал дергаться, упираясь в постель, и волна не накрывала меня.
Я видел, как мальчишки делают это рукой — сидят где-нибудь в кустах или на берегу, сжимают член, двигают кулаком, и кончают брызгами в траву. Я мог бы так же. Но я был девочкой. И мне нравилось так, как я делал — глубоко, медленно, по-женски.
Это было просто частью жизни, как еда или сон. Никто не делал из этого тайны — если малышки просыпались и смотрели, они просто смотрели, иногда задавали вопросы, и им отвечали.
Я становился девочкой. И мне это нравилось.
- --
Часть 6. Разговор у озера
