Часть 1. Зов
Меня позвали на закате.
Солнце садилось в Великое Озеро, и вода горела красным — так всегда бывает, когда духи принимают ушедших. Туман поднимался над берегом тонкий, белый, живой. Я знал: духи сидят в этом тумане и смотрят на нас. Сегодня они смотрели на меня.
В общине было тихо. Вчера хоронили Тихона — мы вместе лазали за утиными гнездами, и я видел, как его тело клали на костер, как огонь пожирал плоть, а пепел сыпался в озеро. Мать держала меня за руку и говорила: «Смотри, Рад. Запоминай. Тихон теперь вода и воздух, он вернется к нам в рыбе и в траве». Я смотрел и запоминал.
Сегодня утром у меня из носа пошла кровь. Совсем чуть-чуть, капля упала на траву. Я лизнул губу — вкус был железный, соленый, живой. Мать увидела, и лицо ее стало тихим. Она не заплакала — у нас не плачут, когда приходит срок, провожают.
— Рад, — Старейшая Ива взяла меня за руку. Её пальцы были сухими и горячими, как головешки в костре. — Духи сказали. Мальчиков больше нет. Пятеро за эту луну. Ты следующий.
Я кивнул. Я уже знал. Кровь из носа — первый знак. Дальше будет жар, потом сон, из которого не просыпаются.
— Мы спрячем тебя, — сказала Ива. — Не в лесу — в лесу духи найдут. Мы спрячем тебя в девочке.
Я молчал. Я видел ритуал Прятания раньше — два года назад прятали Крика, моего двоюродного брата. Я видел, как он шел в огонь, как мужчины принимали его на жертвенном камне, как мать срезала его волосы и одевала в платье. Я видел, как он потом жил среди девочек, как играл с нами в куклы, как научился сидеть по-женски. А через три луны, когда мор ушел, я видел возвратный ритуал — как женщины возвращали ему мужскую силу, и он снова стал Криком, моим братом, с которым мы бегали наперегонки.
Я знал, что меня ждет. И не боялся — бояться нечего. Будет больно, будет странно, будет ново. Но это жизнь. А жизнь — это тело.
— Идем, — сказала Ива и повела меня к костру.
- --
Часть 2. Очищение огнем
Костер горел не высокий, но жар от него шел такой, что у меня защипало кожу на лице. Вокруг стояла вся община — все, кто еще мог стоять. Женщины с детьми на руках, старики, опирающиеся на палки, мужчины — семеро, кто еще не слег. Дети бегали между взрослых, играли в догонялки — они видели ритуалы сотни раз.
— Раздевайся, — сказала Ива.
Я стянул рубаху через голову. Снял штаны. Стоял голый перед огнем, перед всеми, и мне не было стыдно — у нас никто не стыдится тела. Тело есть тело. Оно может быть красивым, может быть старым, может быть больным — это всё жизнь.
Младшие девочки, с которыми я играл, смотрели на меня и хихикали — не потому что я голый, а потому что я смешно морщился от жара. Одна показала пальцем на мой член и что-то шепнула подружке. Они засмеялись. Я улыбнулся им в ответ — да, вот такой я, мальчик, у меня есть это, у вас другое, мы все разные.
— Прыгай через огонь — сказала Ива.
Я шагнул и прыгнул.
Горячим воздухом обожгло.Я выскочил с другой стороны, упал на колени в траву, и надо мной уже стояли женщины с мокрыми тряпками. Они терли меня, сбивая огонь с кожи, с члена, с яиц — с тех мест, которые обжигает сильнее всего.
— Очистился, — сказала Ива, когда женщины отошли. — Духи теперь тебя не видят — ты пахнешь огнем, а не мальчиком. Иди к мужчинам.
- --
Часть 3. Жертвенный стол
Мужчины ждали в доме Совета.
Я вошел голый. Кожа еще горела после огня, пахло паленым волосом и дымом. В доме было темно, только светец с жиром горел в углу, и тени дрожали на стенах — серые, живые, они танцевали, как всегда танцуют в доме Совета.
В центре стоял жертвенный стол. Низкий, плоский, темный от крови и жира, впитавшихся в камень за сотни лет. На этом столе приносили жертвы духам, на этом столе благословляли воинов перед битвой, на этом столе женщины рожали, если роды были трудными. Я видел этот стол много раз. Я знал: сегодня моя очередь лечь на него.
Медведь сидел рядом на шкурах. Самый сильный охотник, который еще не умер. Он улыбнулся мне — тепло, по-отечески.
— Иди сюда, мальчик.
Я подошел. Колени дрожали — не от страха, от холода после огня. Каменный пол холодил ступни.
— Ложись на живот, — сказал Медведь. — На стол.
Я подошел к столу. Камень оказался выше, чем казался — мне пришлось опереться руками, подпрыгнуть, чтобы залезть. Тело растянулось на холодной поверхности. Грудь прижалась к камню, соски сжались от холода. Щека легла на шершавую поверхность, пахнущую железом и солью — запахом стольких жизней, прошедших через этот камень.
Колени мои разъехались сами собой. Задница была поднята — стол чуть наклонен, и я лежал открытый, как и должен лежать тот, кто принимает силу.
Я смотрел в стену, на танцующие тени, и ждал.
— Хорошо, — голос Медведя раздался сзади. — Расслабься.
Я расслабился. Я знал: сейчас будет больно, а потом пройдет. Так всегда.
Я почувствовал его руки на своих ягодицах. Большие, грубые, теплые. Они раздвинули меня — просто, спокойно, как раздвигают траву.
— Дыши, — сказал он.
Я дышал. Ровно, глубоко.
И тогда я почувствовал палец. Он прижался к моему анусу — просто прикосновение, теплое, живое.
— Сейчас войду, — сказал Медведь. — Выдохни.
Я выдохнул.
Палец вошел. Жжение, распирание, чужеродное тепло — я знал это чувство. Видел, как входили в других. Знал, что это нужно.
— Хорошо, — сказал Медведь. — Теперь второй.
Второй палец добавил жжения. Я вцепился пальцами в камень, чувствуя, как слезы текут по щекам — тело плачет, это нормально. Медведь раздвигал меня изнутри, готовил, и через боль начало приходить другое чувство — тепло, расслабление, принятие.
— Умница, — сказал Медведь. — Ты готов.
Он убрал пальцы. Я почувствовал пустоту — и сразу другое прикосновение.
Головка.
Круглая, горячая, мягкая и твердая одновременно. Она прижималась ко мне, искала вход.
— Выдохни, — голос Медведя. — И впусти.
Я выдохнул.
Она вошла.
Сначала только головка — распирание, наполнение, жжение. Потом глубже. И вдруг — что-то щелкнуло внутри меня, и он вошел весь.
Я лежал, распластанный на камне, и чувствовал внутри себя целого мужчину. Его бедра прижимались к моим ягодицам. Его живот касался моей спины. Его дыхание обжигало затылок.
— Чувствуешь? — спросил он.
Я чувствовал. Его пульс внутри себя. Его тепло. Его жизнь, входящую в меня.
Он начал двигаться. Медленно, глубоко. Скольжение было маслянистым — жир, которым он смазал меня, делал движение плавным. И внутри меня начало расти что-то странное. Не боль. Не страх. Что-то, чего я не знал раньше.
Когда он входил глубоко, я чувствовал, как что-то внутри меня отзывается. Какое-то место посылало тепло по всему телу — в живот, в грудь, в пальцы. И когда он выходил, мне хотелось, чтобы он вернулся.
Я застонал.
Медведь услышал.
— Вот, — сказал он. — Чувствуешь? Это сила идет. Ты принимаешь. Ты живешь.
Он двигался быстрее. Скольжение стало ритмичным, почти сладким. Я горел весь, от макушки до пят. Внутри росло что-то огромное, горячее.
— Сейчас, — выдохнул Медведь. — Прими.
Он дернулся внутри меня. Раз. Два. Три. И я почувствовал это — горячее, густое, много. Оно лилось в меня толчками, заполняло до краев, растекалось по внутренностям. Я чувствовал каждую каплю — живую, горячую, его.
Когда он вышел, я почувствовал, как оно течет обратно. Теплая струйка потекла по ноге. Но внутри осталось много. Тяжесть. Тепло.
— Молодец, — Медведь погладил меня по спине. — Ты взял. Отдыхай.
Я не мог пошевелиться. Я лежал на холодном камне, в луже своего пота и его семени, и чувствовал себя наполненным.
Второй мужчина подошел молча. Я почувствовал его руки на бедрах, потом головку, упирающуюся в мокрое, скользкое место. Он вошел сразу — глубже, чем Медведь. Я вскрикнул, но крик вышел тихим. Он двигался быстро, жестко, и внутри меня снова загорелось то сладкое место.
Этот кончил быстрее. Я почувствовал его горячие толчки, наполнение, и когда он вышел, я уже знал — теперь я жду следующего.
Третий. Четвертый. Пятый.
После пятого я перестал считать. После седьмого перестал различать лица. Я только лежал, раскрытый, принимающий, и чувствовал, как их сила вливается в меня, смешивается с моей кровью, вытесняет смерть.
К десятому я уже знал: есть место глубоко внутри, которое хочет, чтобы его касались. Которое отзывается на каждое движение. Я двигался навстречу сам, искал это скольжение, ловил момент, когда внутри вспыхивало сладкое тепло.
Двенадцатым был старик. Сухой, легкий, как прошлогодний лист. Он почти ничего не оставил — только каплю. Но когда вышел, поцеловал меня в мокрый затылок.
— Живи, девочка, — прошептал он. — Мы заплатили. Ты наша.
Я не мог встать. Я лежал на жертвенном камне, истекая их силой, их жизнью, их семенем, и смотрел в темноту.
Мое тело стало сосудом. Теплым, тяжелым, живым.
Ива подошла ко мне. Подняла на руки — легко, как пух. Я обвис в ее руках, как мокрая трава.
— Ты теперь чистая, — сказала она. — И полная. Духи не узнают тебя. Ты пахнешь мужчинами, ты полна мужчинами. Пойдем, спрячем тебя.
