Я с трудом села на кровати, свесив ноги. Пол под ними был холодным, гладким, и этот холод отрезвлял. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал какой-то мужчина – я даже не стала вглядываться, кто именно. Его широкая спина мерно вздымалась и опускалась, и от него пахло сном, перегаром и застарелым потом. Я перешагнула через чью-то руку, свешивающуюся с кровати, и босиком, стараясь ступать бесшумно, направилась к тому месту, где среди вороха одежды валялась моя сумка.
Я нашла её быстро – Маринка, как всегда, была предусмотрительна. Ещё вчера, перед тем как меня наряжать в то безумное свадебное платье, она сунула мне в руки эту небольшую дорожную сумку со словами: «На, пригодится. Там смена белья и платье на утро. Чтобы не шлёпать по дому голой, хотя, в принципе, можешь и голой – мужикам понравится». Я тогда только отмахнулась, но сейчас была благодарна ей за эту заботу.
Я вытащила содержимое: свежее бельё – простой хлопковый комплект телесного цвета, без кружев и провокаций, и то самое платье. Оно было лёгким, из мягкого белого хлопка, чуть выше колена, с короткими рукавами и круглым скромным вырезом. Ангельское. Почти невинное. Идеальный контраст с тем, во что меня нарядили вчера. Идеальная маскировка для выхода в свет.
В ванной, куда я добралась, лавируя между спящими и просыпающимися телами, царил полумрак и влажный, спёртый воздух. Кто-то недавно здесь мылся – кафель был ещё мокрым, на полу валялось мокрое полотенце, в воздухе висел запах дешёвого геля для душа. Я включила холодную воду и, набрав пригоршни, плеснула в лицо. Резкий холод обжёг кожу, заставив вздрогнуть, но это помогло. Я умывалась снова и снова, пока не смыла остатки вчерашней косметики, пока лицо не зарозовело от холода и трения.
Потом я посмотрела в зеркало. Оно было запотевшим по краям, но в центре отражалось моё лицо – уже не то чудовище с размазанными тенями и запёкшейся спермой в углу рта, а просто уставшая, бледная девушка с тёмными кругами под глазами и чуть припухшими губами. Всё остальное можно было поправить косметикой. Я достала из сумки минимум: тушь, светлые тени, блеск для губ. Подвела глаза, сделав их выразительнее, подкрасила ресницы, нанесла на губы прозрачный блеск – и вуаля. Из зеркала на меня смотрела свежая, милая девушка. Почти девочка. Та, что только что проснулась после беззаботной ночи на вечеринке, не больше. Только лёгкая припухлость губ и странный, слишком взрослый блеск в глазах выдавали правду. Но это могли заметить только те, кто знал, что искать.
Я распустила волосы – они всё ещё были влажными после вчерашнего, но успели высохнуть неровными прядями. Я расчесала их пальцами, укладывая в мягкие волны, которые падали на плечи и спину, прикрывая открытую шею. Просто, естественно, невинно.
Я надела бельё – хлопок приятно холодил кожу, контрастируя с тем жаром, что ещё тлел внутри. Потом платье. Оно скользнуло по телу, лёгкое, почти невесомое, и я снова посмотрела в зеркало. Теперь из него на меня глядела не размалёванная потаскуха в кружевах, и не опустошённая жертва ночной вакханалии, а скромная, опрятная девушка в белом платьице. Ничего вызывающего. Ничего лишнего. Идеальная маскировка, под которой никто не догадается, что всего несколько часов назад это тело принимало в себя сперму десятка мужчин, что этот рот сосал члены спросонья, что между этих ног до сих пор сочится чужая жидкость.
Я улыбнулась своему отражению. Той самой лёгкой, невинной улыбкой, которой улыбаются девушки на обложках журналов. Игра начиналась снова. Новая сцена, новые роли. Я была готова.
Я выпорхнула в коридор, стараясь двигаться легко, почти невесомо – «лёгкой бабочкой», как я себе представляла. Босиком по холодному полу, потом по лестнице вниз, в гостиную, откуда доносились голоса. Сердце билось ровно, но где-то в глубине живота трепетало предвкушение. Сейчас они увидят меня. Оценят. И я хотела видеть их реакцию.
Гостиная встретила меня спёртым, густым воздухом, пропитанным кислым запахом перегара, прокисшего вина и остывшего шашлыка. Стол, ещё вчера ломившийся от яств, сейчас представлял собой печальное зрелище: объедки, засохшие корки, пустые бутылки, полные пепельницы, разлитые лужицы алкоголя. Солнце, пробиваясь сквозь плотные шторы, выхватывало из полумрака клубы сигаретного дыма, лениво ползущие к потолку.
За этим столом сидели они. Все, кто выжил после ночной битвы. Ахмед – развалившись в кресле во главе стола, в расстёгнутой рубашке, с заспанным, но довольным лицом. Башир – рядом с ним, грузный, с жирными пальцами, ковыряющийся в тарелке с остатками плова. Мурат – напротив, с неизменной хитрой усмешкой на губах. Ещё пара знакомых лиц – Талгат, Казим, и несколько незнакомых, которых я видела мельком вчера, но имена не запомнила. Мои подруги тоже были здесь: Маринка, Светка, Ленка – все приведённые в более-менее божеский вид, но с тем же отпечатком бурной ночи на лицах: припухшие веки, слегка помятый вид, но в глазах – усталое, сытое довольство. Они сидели среди мужчин, как свои, как равные участницы этого пиршества.
Когда я вошла, все разговоры стихли. Головы повернулись ко мне. На секунду воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только чьим-то кашлем из соседней комнаты. Два десятка глаз – мужских, оценивающих, изучающих – впились в меня. Я замерла в проёме, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а румянец – не стыдливый, а скорее азартный – заливает щёки. Я опустила глаза, как и полагается скромной девушке, и чуть заметно улыбнулась.
Ахмед расплылся в широкой, самодовольной улыбке. Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, и его голос, хриплый от вчерашних криков и выпивки, разрезал тишину:
– А вот и наша невеста! С добрым утром, красавица! – он сделал паузу, смакуя момент. – Ну что, рассказывай, как тебе мои орлы? Хорошо затрахали тебя вчера? Достали до самых печёнок?
В его голосе звучала гордость хозяина, демонстрирующего гостям свой лучший трофей. Он не спрашивал – он констатировал, ожидая подтверждения своей победы.
Я почувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и грудь. Но это была не краска стыда – это была краска возбуждения от публичного признания моей «работы». Я опустила глаза ещё ниже, спрятала улыбку, сделала вид, что смущаюсь, как и положено скромной девушке в такой ситуации.
– Ой, Ахмед, да брось ты, – вмешался Башир, громко чавкая над тарелкой. Его жирные пальцы выуживали из плова последние кусочки мяса, а маленькие глазки-щёлочки смотрели на меня с плотоядным блеском. – Это она твоих птенцов затрахала! Я смотрю, они до сих пор глазами мутные ходят. А эта… – он ткнул в мою сторону вилкой, – …лярва под утро, когда я думал, что в моих яйцах уже давно пусто, как в вымершем колодце, подползла и отсосала так, что я, старый волк, чуть коньки не отбросил!
Он громко заржал, довольно потирая живот. Его слова, такие грубые, откровенные, прозвучали в тишине зала, как выстрелы. Я стояла, потупив взгляд, но внутри меня всё закипало от смеси стыда и дикой, животной гордости. Меня хвалили! Хвалили за то, как я умею быть шлюхой! За мою «работоспособность», за мой рот, за мою выносливость. Это было унизительно и безумно лестно одновременно. Мои мышцы влагалища непроизвольно сжались, отозвавшись на эти грубые комплименты глухой пульсацией.
– Башир прав, – поддержал его Мурат, по-змеиному улыбаясь. – Я тоже заметил. Девка – кремень. После такого конвейера, как вчера, любая бы уже ноги не сдвинула, а эта стоит свеженькая, глазки блестят. Ты, Ахмед, видно, нашёл алмаз. Не то что некоторые, – он многозначительно покосился на моих подруг, которые сидели с каменными лицами, но в их глазах я читала ту же гордость – за меня, за наш «цех».
– Ой, что вы, мальчики… – наконец прошептала я, поднимая на них свои большие, якобы невинные глаза. В этом взгляде я постаралась вложить всю возможную скромность и девичью застенчивость. – Это вы меня затрахали так, что у меня до сих пор коленки подкашиваются. Еле ноги волочу. А свеженькая я потому, что… ну, наверное, привыкла. Спортсменка.
Я соврала. Коленки не подкашивались – они были готовы к новым подвигам. Тело болело, но было полно скрытой, тлеющей энергии, той самой, что поднимается после хорошей тренировки. Я была опустошена, но не сломлена. Напротив, я чувствовала себя закалённой в бою, готовой к новым испытаниям. И этот контраст между моим ангельским видом и моей дьявольской сущностью пьянил сильнее любого алкоголя.
Ахмед прищурился, изучая меня. Его чёрные глаза скользнули по моему лицу, по платью, по ногам. Он явно что-то искал, но не находил.
– По тебе не скажешь, – сказал он подозрительно, но в его голосе уже не было прежней уверенности. – Свеженькая, как огурчик. Румяная. Глаза горят. – Он помолчал, пожевал губами, потом махнул рукой. – Ладно, иди позавтракай, проголодалась, поди, после такой ночной работы. Вон, садись с девчонками.
Я послушно направилась к столу, лавируя между стульями и разбросанными вещами. Девчонки потеснились, освобождая мне место на низком диванчике. Маринка встретила меня понимающим взглядом, Светка слабо улыбнулась, Ленка просто кивнула. Мы молчали, но этот молчаливый обмен взглядами говорил больше любых слов. Мы были солдатами, прошедшими через одно сражение. Мы понимали друг друга без слов.
Передо мной поставили тарелку с холодным пловом – рис слипся, мясо застыло, но я была зверски голодна. Я ела жадно, быстро, почти не жуя, запивая крепким сладким чаем из пиалы. Рядом со мной девчонки делали то же самое. Мы не смотрели друг на друга, но я чувствовала их присутствие, их поддержку. Мы были одним целым. Братством шлюх, прошедших огонь, воду и медные трубы – и вышедших из этого испытания с гордо поднятой головой.
