Он смотрит на меня несколько секунд. Его лицо — открытая книга, и я читаю на нём целую гамму: остатки досады из-за сорвавшихся планов, лёгкую усталость от предстоящей работы, привычную для нашей новой реальности долю ревности (тусклую, приглушённую) и… да. Ту самую искру. Ту самую тёмную, соучастническую искорку азарта. Она вспыхивает в глубине его серых глаз, слабая, но неуклонная.
Он откладывает телефон. Медленно кивает.
«Сходи».
Одно слово. Плоское, простое.
«Только если ты точно не против», — лепечу я, чувствуя, как внутри всё замирает в ожидании.
«Конечно не против». Он встаёт, подходит ко мне у раковины. Его руки, ещё пахнущие бумагой, ложатся мне на бёдра поверх полотенца. Он прижимается ко мне спиной, его губы касаются моего виска. «Иди. Развлекись. Выпусти пар. Ты же вся на иголках из-за этой моей командировки».
А потом он добавляет шёпотом, уже прямо в ухо, горячим дыханием, от которого по коже бегут мурашки:
«Но фотки… потом мне всё. В деталях. Какие там гости будут? Как он тебя поздравит? Особенно… как поздравит».
В его голосе звучит не ревность, а жадное, ненасытное любопытство соучастника. Он даёт разрешение не просто на измену. Он даёт разрешение на спектакль. На шоу. И он хочет быть его единственным зрителем. Режиссёром. Постановщиком.
И в этот момент обида на него за сорвавшуюся годовщину странным образом смешивается с дикой, всепоглощающей благодарностью. И с тем самым низким, тёмным возбуждением, которое уже начинает пульсировать где-то глубоко внизу живота. Пятница перестала быть пустотой. Она стала сценой.
Глава 2: Днюха
На следующий день, после звонка Ахмеда и разговора со Стасом, в голове у меня гудело, как в улье. Обида на сорвавшуюся годовщину странным образом сплавилась с липким, тёплым предвкушением пятницы. Это было похоже на то, как если бы тебе отменили долгожданный праздничный ужин в ресторане, но предложили вместо этого прыгнуть с парашютом. Страшно, дико, но адреналин уже начинает булькать в крови.
Я позвонила Маринке. Не Ахмеду, чтобы подтвердить своё согласие — это было бы слишком просто, слишком покорно. Нет, я позвонила ей. Она была моим проводником, моим переводчиком в этот мир, моим злым гением-ангелом хранителем. Её реакция была настолько предсказуемой, что я почти улыбнулась, услышав её голос.
«ГОДОВЩИНА?! — завизжала она в трубку так пронзительно, что я инстинктивно отдернула телефон. Звук был похож на сирену — радостную, похабную, торжествующую. — Пять лет?! Да это же не годовщина, это целый юбилей! Насть, дурочка, это же не трагедия, это знак свыше! Это прекрасно!»
«Чему прекрасно? — спросила я, и мой голос прозвучал уныло даже в моих собственных ушах. Я сидела на кухонном табурете, глядя на пустой столик, за которым мы должны были ужинать в пятницу. — Муж в отъезде, я одна, сиди и грусти…»
«Одна? Да ты что! — перебила она с таким сарказмом, будто я объявила о своём намерении уйти в монастырь. — Ты будешь на днюхе у Ахмеда! Самой настоящей, кавказской, с баранами на вертеле, морем водки и горой мужиков, у которых от одного вида тебя встанет не только… ну, ты поняла. И знаешь что? У меня уже созрел план. Блядский. Гениальный. Просто шедевр инженерной мысли развратного ума».
Мой лёгкий трепет в животе превратился в полноценное, глухое биение — тревожное и возбуждённое одновременно. «Какой план?» — выдавила я.
«Не-е-ет, дорогая. Не по телефону. Это священная тайна. Завтра расскажу. Приготовься, сучка, будет жарко! В прямом и переносном смысле!»
Она бросила трубку, оставив меня в полном недоумении и с таким клубком нервов в солнечном сплетении, что хотелось то кричать, то смеяться, то выпить что-нибудь крепкое. «Блядский план» от Маринки никогда не сулил ничего простого. Это всегда был коктейль из риска, пошлости и невероятного, запретного кайфа.
Вечером я рассказала Стасу, что иду. Он кивнул, не отрываясь от ноутбука с билетами и документами по командировке. «Только будь осторожна», — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая нота — смесь заботы и того самого тёмного любопытства. Потом он подошёл, обнял сзади, пока я мыла посуду, и прошептал на ухо: «И не забудь… мне потом всё. Каждую деталь. Я буду в номере один, скучать. Твои рассказы… они скрасят вечера».
Его слова, горячие и влажные в ухе, стали последней каплей. Они превратили моё внутреннее колебание в твёрдое, почти стальное решение. Это был не просто «поход на день рождения». Это была миссия. Спектакль. И мой муж — мой единственный, тайный зритель.
В пятницу, ровно в четыре часа дня, мы подъехали к особняку Ахмеда. Он стоял на самой окраине города, за высоким кованым забором, за которым виднелись не просто деревья, а целый рукотворный лесок. Сам дом был громадным, пафосным, в стиле «новорусский классицизм»: колонны, лепнина, огромные витражные окна, которые сейчас отражали низкое осеннее солнце. Он кричал о деньгах, но не старых, фамильных, а новых, шумных, добытых с размахом. От него веяло не уютом, а демонстративной мощью.
Со мной были Маринка, Светка и Ленка. Они выглядели так, будто собрались не на мужские посиделки, а на кастинг в дорогой, но откровенно пошлый порно фильм. Маринка — в платье из чёрного латекса, которое было настолько обтягивающим и коротким, что больше напоминало второй слой кожи. Светка — в огненно-рыжем, с декольте, открывающим три четверти её пышной груди, и разрезом до самого бедра. Ленка — в серебристом, блестящем, как чешуя, с таким количеством блёсток, что слепило глаза. Их макияж был боевой раскраской: накладные ресницы, стрелки, губы цвета спелой вишни. От них пахло дорогими, но тяжёлыми духами, смешанными с запахом лака для волос и предвкушением.
Я же нарочно надела простую белую футболку из тонкого хлопка (та самая, с которой Стас не расставался дома, и которая пахла им), обтягивающие, но простые синие джинсы и белые кроссовки. Волосы собрала в небрежный, низкий пучок, с торчащими прядями. На лице — минимум косметики, только тушь и бесцветный бальзам для губ. Я была «скромницей». Последним, хрупким оплотом той Насти, которая когда-то боялась отца и верила, что счастье — это борщ по воскресеньям. Этот контраст был моим щитом и моим вызовом одновременно.
«Ну ты и контраст, — фыркнула Ленка, поправляя силиконовую грудь в своём красном платье, которое шипело при каждом движении. — Выглядишь так, будто идёшь не на день рождения к мафиози, а на субботник в парк. Или в библиотеку».
Маринка окинула меня оценивающим взглядом, от кончиков кед до непослушных прядей волос. На её губах играла не просто улыбка, а хитрая, знающая усмешка. «Так и надо, — сказала она тихо, так, чтобы слышали только мы. — Контраст — наше всё. Ты для них — как свежий огурец на столе с жирным мясом. Они объедятся шашлыком, но в конце вечера захотят именно этого огурчика — чистого, хрустящего, не такого, как все. Это и есть мой план. Сначала — неприступность. Потом… ну, ты увидишь». Мы немного пофоткались у особняка. "Хватит хуйней заниматься, нас же ждут"- прошипела Маринка.
Ахмед встретил нас у ворот лично. Он был в идеально сидящем тёмно-синем костюме, но без пиджака, рубашка цвета слоновой кости расстёгнута на три пуговицы, открывая густо заросшую волосами грудь и массивную золотую цепь с каким-то восточным амулетом. Его чёрные, пронзительные глаза сразу нашли меня в нашей маленькой группе, будто сканер, настроенный на определённую частоту. Он обнял всех по очереди — Маринку с шутливым шлепком по заднице, Светку с поцелуем в щёку, Ленку с громким комплиментом её наряду. Но когда дошла очередь до меня, он не просто обнял. Он наклонился так низко, что его губы почти коснулись моего уха. Его дыхание было горячим, влажным и пахло не коньяком, а свежей мятой и дорогим табаком.
«Ах ты моя скромница… — прошептал он, и его голос был густым, как мёд, и опасным, как лезвие. Его ладонь легла на мою поясницу, нежно, но с таким давлением, что стало ясно — это не проявление нежности, а акт владения. — Почему так скромно оделась, а? Жена примерная пришла? На праздник мужа?»
Его слова ударили прямо в цель. Он знал. Чёрт возьми, он, наверное, знал всё. Или догадывался. И это знание, это его уверенное проникновение в мою тайну, заставило холодок пробежать по спине. Но одновременно, предательски, низ живота ответил волной тепла.
«Потому что я и есть скромница, — ответила я, заставив свой голос звучать ровно, даже с лёгкой дерзостью. — Или ты забыл?»
Он откинулся, чтобы посмотреть мне в лицо, и усмехнулся. Усмешка была широкой, довольной, полной ожидания. «Скромница… — протянул он, проводя ладонью от поясницы чуть ниже, к верхнему краю моих джинсов, задерживаясь там на секунду. — Ну посмотрим, сколько продержится твоя скромность сегодня. Особенно когда мои друзья начнут тебе говорить комплименты».
Он провёл нас внутрь. Гостовая комната была огромной, с высокими потолками, украшенными лепниной в виде виноградных лоз. В центре пылал огнём настоящий камин, сложенный из дикого камня, от которого веяло сухим жаром. Вдоль стен стояли низкие, широкие диваны, застеленные дорогими коврами и подушками. Но главным был стол. Вернее, не стол, а пиршественный помост. Он ломился от яств: целые зажаренные бараны с яблоками в зубах, горы шашлыка на серебряных подносах, салаты в хрустальных вазах, фрукты, сыры, сладости. И алкоголь — реки его. Графины с коньяком, бутылки виски, водка в хрустальных штофах, шампанское в серебряных ведёрках со льдом.
