Я подняла руку. Решительно коснулась себя. Сначала легко и нежно.
Сначала мои ладони прошлись по шее, задерживаясь на ключицах. Это было прикосновение не моё, а его. Я закрыла глаза и представила, что это руки Саши скользят по мне, нежно, но властно.
Ладони опустились ниже, обхватывая грудь. Я начала играть с сосками — щипала, сжимала их между большим и указательным пальцами. Они тут же затвердели и болезненно откликнулись на грубое внимание.
В этот момент в мой мозг ворвались слова Полины:
«Я бы хотела поставить тебя перед зеркалом, голую, и заставить смотреть, как ты теряешь контроль... как ты становишься влажной... И чтобы ты призналась... что хочешь быть моей послушной шлюшкой...»
От этого воспоминания стало невыносимо горячо. Я как будто физически ощутила холодные пальцы Полины на своей груди. Я вздрогнула и открыла глаза.
В зеркале отражалась я — открытая, возбуждённая. Никакой Полины за спиной не было. Как и Саши. Была только я, мои руки на моей груди, и мой собственный выбор.
Я сфокусировалась на самой себе. Сосредоточилась на ощущениях, а не на фантазиях. Мои пальцы продолжали ласкать грудь, но уже для меня самой.
Наблюдая за этими ласками в зеркале, я чувствовала, как кровь приливает к лицу, а дыхание сбивается. Я ощущала себя двойственно. С одной стороны, я была актрисой, показывающей себя тому немому зрителю (бюстгальтеру Лены и собственному отражению). А с другой — я была зрителем, наблюдающим за чужими, невероятно интимными ласками. Этот дуализм восприятия невероятно подстёгивал возбуждение. Испуганная Наташа исчезла. На смену ей пришла возбуждённая девушка с полуоткрытым ртом и горящими глазами. По внутренней стороне бедра побежала горячая, влажная капелька.
Я перевела внимание ниже. Пальцы скользнули по животу, спустились к лобку, который был горячим и влажным. Я раздвинула губки пальцами, чтобы увидеть себя лучше, и, поглаживая их, собирала смазку, вытекающую в избытке. Уже мокрыми пальцами я касалась невероятно чувствительного бутона клитора — легко и нежно.
Я смотрела в зеркало, наблюдая, как мои черты меняются. Мои глаза были дикими, тёмными. В них уже не было ни страха, ни стыда, только жажда. Я чувствовала, как с каждым движением разбиваю стеклянный купол маминых запретов.
Я представила, что сейчас входит Лена. Она видит меня голую, сидящую перед зеркалом с пальцами на клиторе, и говорит:
«Ты наконец поняла, что такое настоящая свобода».
И я бы гордо улыбнулась ей в ответ.
Чтобы увидеть себя ещё лучше, я шире развела колени, открывая доступ к самому сокровенному центру. Это движение было почти непроизвольным, но полным решимости — я отбросила последние остатки стеснения, выставив себя напоказ собственному взгляду.
Мне открылось завораживающее зрелище. Никогда раньше я не рассматривала себя так откровенно и в такой раскрытой позе. Я видела всё как на ладони: начавшие отрастать короткие волоски, увеличившуюся горошину клитора, раскрывшиеся большие губы, напоминающие сочный пирожок, внезапно набухшие лепестки малых губ, выбравшиеся наружу, а между ними — манящее углубление моего запечатанного естества. И это было невероятно притягательное и возбуждающее зрелище. Вся эта прелесть просила ласки.
Я ускорила движения. Я гладила клитор всей ладошкой и начала накручивать тугой, быстрый ритм. Влага, которую я не могла контролировать, пачкала пальцы и стекала по внутренней стороне бёдер.
Я чувствовала, как я напрягаюсь, как сжимаю мышцы внутри, как грудь тяжело вздымается. Моё дыхание стало частым, прерывистым.
— Смотри на меня, — прохрипела я своему отражению, голос сорвался в шёпот. — Смотри, какая я…
Средний палец надавливал на вход и возвращался. Собрав липкие капельки, он кружил по клитору, посылая электрические разряды по всему животу. И наконец удовольствие стало невыносимым, острым и чистым, как солнечный луч. Моё тело начало дрожать. Это был предел, момент, когда нужно выпустить всё, что держала внутри годы.
Мой первый сознательный оргазм накрыл меня волной, абсолютной и потрясающей, такой сильной, что я дёрнулась вперёд, прижав лоб к коленям. В этот самый момент я выдавила из себя то, что никогда не произносила вслух, давая волю своему новому, тайному "Я":
— Шлюха! — вырвалось из меня в хриплом, срывающемся крике, и киска сжалась в последний, мощный спазм.
Я дышала тяжело, но в лёгких был не просто воздух — был густой, пьянящий восторг. Я подняла голову и посмотрела в зеркало, на свою мокрую, дрожащую фигуру. Лицо сияло, и я засмеялась. Громко, свободно.
И вот тут, в тишине после крика, в мозг ворвалось воспоминание о словах мамы:
«Только порочные женщины ищут плотского удовольствия, как звери».
Я засмеялась ещё громче. Моя мама, со своими «совковыми» стереотипами, думала, что это позор. Но я смотрела на себя — довольную, влажную, сияющую, — и понимала, что это не позор. Это была чистая, потрясающая, невероятная эйфория. Я отбросила её слова, как ненужный хлам.
Я кончила от своих рук. Я сделала это, глядя на себя.
И я поняла: это не было стыдно или грязно. Это было не «падение», а мой собственный, долгожданный взлёт. Это было моё рождение.
«Сколько же удовольствия было украдено у меня из-за глупых предрассудков! Я столько потеряла, — подумала я, захлёбываясь смехом и восторгом. — Сколько ночей я потратила, мучаясь и боясь быть собой...»
Я посмотрела на свой мокрый, сжатый кулак. Это был не порок. Это была сила. Сила, которую я только что разбудила.
«Сколько женщин всё ещё боятся прикоснуться к себе? А я в 18 уже не боюсь. И это моя победа над всеми "грязно"».
Я, Наташа, стала раскрепощённой девушкой. И мне это чертовски нравилось.
