— Что, мальчик, — прошептал он, и его взгляд скользнул вниз, к ширинке Саши, — трудно? Охота? Мама ведь красивая женщина. Сочная. Я понимаю.
Он протянул руку и... не к Саше. Он взял с кровати ночнушку. Поднес к носу, глубоко, демонстративно вдохнул.
— Да-а... — протянул он с неприкрытым сладострастием. — Понимаю твою... проблему.
Потом его глаза вернулись к Саше. В них было уже не просто понимание, а предложение. Опасное, двусмысленное, затягивающее в омут.
— Я всё понимаю. И иногда... — он сделал паузу, — ...иногда желания нужно направлять в правильное русло. Чтобы хуже не было.
Он встал, всё ещё держа в руке ночнушку как трофей.
— Подумай. Когда мы вернемся. Поговорим, если захочешь. Как мужчина с мужчиной.
И он развернулся и вышел, оставив дверь в спальню открытой. Саша слышал, как захлопнулась входная дверь. Тишина снова заполнила квартиру, но теперь она была другой. Она была тяжёлой, ядовитой, полной невысказанных обещаний и угроз. Он сидел на полу, дрожа всем телом. Стыд и страх сменились новой, странной эмоцией — острым, почти болезненным любопытством. И возбуждение, угасшее было от испуга, медленно, предательски вернулось. Слова Алика висели в воздухе: Поговорим... Как мужчина с мужчиной. Они не пугали. Они манили. Это было признание. Признание его тайны, его самого грязного желания. И тот, кто признал это, был не судьей, а... соучастником? Наставником? Саша медленно поднялся с пола. Он застегнул джинсы, но напряжение в паху не спадало, оно было тупым, навязчивым напоминанием. Его взгляд упал на смятую простыню, на отпечаток, оставленный двумя телами. Он лег на кровать, на то место, где обычно спала Алла. Повернулся на бок, туда, где был Алик. Закрыл глаза, пытаясь уловить остатки тепла, запахов. Он вдыхал, и в воображении всплывали не просто картинки, а звуки: хриплый шепот Алика, тот самый, что он слышал сквозь стену, и ответные стоны матери.
Рука снова потянулась вниз, но теперь движение было медленным, исследовательским, почти ритуальным. Он мастурбировал уже не просто фантазируя о матери, а вспоминая момент, когда Алик застал его. Унизительный, животный ужас смешивался с острым, запретным наслаждением. Он кончил, тихо застонав в подушку, которая пахла ее шампунем, и его сперма впитывалась в ткань простыни, оставляя мокрое пятно рядом с другими, невидимыми следами. Он не стирал пятно. Не перестилал кровать. Он оставил все как есть — как улику, как вызов как приглашение. На следующий день, когда Алла и Алик вернулись, Саша не прятался. Он вышел на кухню, где Алла, сияя, разгружала сумки с дачными гостинцами.
— О, сынок! Все нормально было?
— Нормально, — сказал Саша, и его взгляд встретился с взглядом Алика, стоявшего за ее спиной.
Алик молча смотрел на него. Его глаза, темные, проницательные, скользнули по Саше, будто оценивая перемены. Потом он едва заметно кивнул — не Алле, а ему. Тайный знак. Прошло несколько дней. Напряжение висело в воздухе гуще, чем когда-либо. Алла, счастливая и не подозревающая ничего, болтала, хлопотала по дому. Алик стал относиться к Саше иначе: не как к назойливому подростку, а с какой-то тяжелой, нездоровой фамильярностью. Похлопывал по плечу, задерживая руку чуть дольше нужного. Его взгляд постоянно скользил по Саше, будто пытаясь разгадать его мысли. Однажды вечером Алла ушла на ночную смену - она работала медсестрой. Саша сидел в своей комнате, пытаясь учиться, но каждым нервом чувствуя, что Алик — в гостиной. Он вышел на кухню за водой. Алик сидел за столом, пил коньяк из стопки и смотрел на него.
— Не спится? — спросил Алик. Голос был низким, спокойным.
— Нет.
— Садись. Выпей чего. Восемнадцать уже, мужиком пора становиться.
Саша сел, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Алик налил ему стопку. Выпили молча. Жар разлился по телу Саши.
— Ну что, думал над нашим разговором? — наконец спросил Алик, вращая пустую стопку в мощных пальцах.
— О чем? — сделал попытку саботажа Саша, но голос дрогнул.
Алик усмехнулся.
— Не валяй дурака, парень. Я же вижу. Вижу, как ты на нее смотришь. Как уши горят, когда мы с ней... — он сделал многозначительную паузу, — ...общаемся за стеной. Это нехорошо. Это в голове червоточину делает.
Саша молчал, опустив глаза. Стыд вернулся, но и возбуждение тоже — от этой прямой, грубой речи.
— Я, конечно, мог бы Алле все рассказать, — продолжил Алик не спеша. — Но зачем? Она расстроится. Скандал будет. Ты для нее ребенок, она не поймет таких... сложностей мужских.
Он отпил еще коньяка.
— Я тебе могу помочь. Направить эту энергию, так сказать. Чтобы тебе легче было. И чтобы для семьи скандала не было.
Саша поднял на него глаза. "Помочь". Это слово повисло в воздухе, обманчиво-простое.
— Как? — прошептал он.
Алик откинулся на спинку стула, развалившись. Его взгляд стал тяжелым, властным.
— Для начала — признайся. Скажи, что хочешь ее. Вслух. Мне. Чтобы я знал, с кем имею дело.
Это была ловушка. Или инициация. Саша чувствовал, как горит все лицо. Горло пересохло. Он хотел сбежать, но его тело, предательское тело, отозвалось на этот приказ новой волной жара в паху.
— Я... — голос сорвался. Он сглотнул. — Я хочу ее.
Слова, вырвавшись, повисли в тишине кухни, непристойные и окончательные. Алик медленно кивнул, будто получил ожидаемый доклад.
— Хорошо. Это первый шаг. Второй шаг — понять, что твои фантазии... они детские. Ты не знаешь, как на самом деле обращаться с такой женщиной. Как ее... удовлетворять. — Он сделал ударение на слове, и оно прозвучало пошло и властно. — Я могу тебе показать.
— Показать? — тупо переспросил Саша.
— Не на ней, конечно, — Алик фыркнул. — Хотя... — он прищурился, — ...идея интересная. Но нет. Я могу научить тебя... на примере. Чтобы ты понимал, что к чему. А там, глядишь, и желание это твое больное само пройдет. Или найдет другой выход.
Он встал, подошел к Саше и положил тяжелую руку ему на плечо. От прикосновения по спине Саши пробежали мурашки.
— Пойдем. В гостиную. Поговорим. Как мужчины.
Алик повел его, не как равного, а как подчиненного. В гостиной было темно, только свет уличного фонаря падал через окно. Алик сел в большое кресло, царственно раскинувшись.
— Садись. На пол. Здесь.
Приказ был мягким, но не допускающим возражений. Саша, чувствуя, как дрожат колени, опустился на ковер у его ног. Поза была унизительной, покорной. Он смотрел снизу вверх на массивный силуэт Алика в кресле.
— Вот, — сказал Алик. — Первый урок. Женщина, такая как Алла... ей нужна сила. Уверенность. Она хочет, чтобы ею владели. Но умно. Ты же видел, какая она у меня послушная? Счастливая?
Саша кивнул, не в силах вымолвить слово. Он был загипнотизирован.
— Я научу тебя, что такое настоящий контроль, — продолжил Алик, и его рука опустилась, коснувшись волос Саши. Пальцы впились в прядь, не больно, но твердо. — Но для этого ты должен слушать. Смотреть. И... повиноваться. Готов?
Вопрос был риторическим. Пути назад уже не было. Саша оказался в ловушке, сплетенной из его же собственных желаний, а Алик дергал за ниточки, медленно затягивая петлю. И самое страшное было в том, что часть Саши — та самая, темная, возбужденная — не хотела вырываться. Она хотела посмотреть, что будет дальше. Он медленно, почти незаметно кивнул, опустив взгляд на ковёр между коленями Алика.
— Хороший мальчик, — произнёс Алик, и в его голосе прозвучало удовлетворение охотника, нашедшего слабое место у зверя. Его пальцы разжались, погладили Сашу по голове, как собаку. — Первое правило: говори правду. Всю. Что ты делал в нашей спальне? Кроме того, что я видел.
Саша сглотнул. Голос был чужим, хриплым.
— Нюхал... её ночнушку.
— И?
— И... дрочил. Представлял её.
— Как представлял? Подробно.
Это была пытка. Унизительная исповедь. Но каждый вырванный у него грязный секрет, казалось, привязывал его к Алику крепче. Он говорил, запинаясь, о её груди, о бёдрах, о звуках из-за стены. Алик слушал, не перебивая, только его дыхание становилось чуть глубже.
— Ясно, — сказал он наконец. — Фантазии у тебя грязные, детские. Ты не понимаешь, что такое женщина. Ты хочешь обладать, но не знаешь как. Надо учиться с азов.
Алик встал с кресла. Его тень накрыла Сашу.
— Встань.
Саша поднялся, чувствуя, как подкашиваются ноги. Алик подошёл вплотную. Он был шире, массивнее, старше. От него пахло коньяком, табаком и агрессивной мужской силой.
— Женщине, — начал Алик тихим, наставительным тоном, — нужна не только грубая сила. Нужна... уверенность. Умение чувствовать её тело. Ты должен знать его лучше, чем она сама.
Он взял руку Саши — ту, что была в штанах в тот позорный момент, — и поднял её.
— Вот твой инструмент. Грубый, неопытный. Им можно только брать. А надо — давать. Покажи, как ты к ней прикасался бы.
Саша, заведённый до предела этой игрой, с отвращением к самому себе, медленно провёл кончиками пальцев по своему предплечью, имитируя ласку.
— Слабо, — тут же отрезал Алик. Он своей широкой, грубой ладонью накрыл руку Саши и повёл её, заставляя сильнее давить, описывать круги. — Сильнее. Увереннее. Она не фарфоровая. Она любит, когда чувствует руку. Вот так.
Он водил рукой Саши, как кукловод, а тот, покорный и возбуждённый, позволял. Потом Алик отпустил его.
