Первый толчок был адским. Алёнка закричала, чувствуя, как её разрывают изнутри. Лёха зажал ей рот ладонью и продолжал двигаться, тяжело дыша.
«Терпи, — шипел он. — Сейчас пройдёт».
Она терпела. Сжимала подушку, кусала губы, чувствуя, как по ногам течёт что-то мокрое — то ли кровь, то ли смазка, то ли слёзы. Ей казалось, что он сейчас порвёт её пополам, что внутренности просто вывалятся наружу.
Но через несколько минут боль начала стихать, сменяясь странным, пульсирующим ощущением где-то глубоко внутри. Лёха двигался быстрее, тяжелее дышал, и вдруг замер, дёрнулся и застонал.
Он вышел из неё и откинулся на спину, тяжело дыша. Алёнка лежала, не в силах пошевелиться. Между ног всё горело, саднило, ныло. Она боялась посмотреть вниз.
«Нормально всё, — буркнул Лёха, натягивая штаны. — Не ссы, заживёт. Ты это... никому не говори. А я если что зайду ещё».
Он ушёл, хлопнув дверью. Алёнка осталась одна, лёжа в луже собственной крови, спермы и слёз.
Она кое-как доползла до ванной. Села на край, раздвинула ноги и ужаснулась — всё было в красном. Она думала, что умирает. Долго сидела под тёплой водой, смывая с себя следы этого вечера. Подмывалась осторожно, боясь прикоснуться к саднящему месту. Вода становилась розовой, потом прозрачной. Стало легче.
Она смотрела на свои руки, на воду, на отражение в запотевшем зеркале — и не понимала, кто она теперь. Девочка, которую только что выебали? Мальчик с членом? Ни то, ни другое?
Лёха действительно заходил ещё. Много раз. Алёнка привыкла к боли, привыкла к нему, привыкла к тому странному ощущению, когда он двигался внутри. Но одно она знала точно — она никогда не позволит ему или кому-то ещё сосать у неё.
Когда через пару месяцев он попытался наклониться к её члену, Алёнка отдёрнулась и влепила ему пощёчину.
«Только попробуй, — прошипела она. — Не дам. Ненавижу этот вкус».
Она и правда ненавидела. Свою сперму она пробовала случайно — после того как подрочила в первый раз и капли попали на губу. Вкус был отвратительным — горьковатым, солёным, противным. Она долго плевалась и полоскала рот. С тех пор твёрдо решила — в рот ей будут давать только тем, кому она прикажет, а сама она сосать не будет никогда.
С другими девчонками, которых Лёха иногда приводил для «разнообразия», Алёнка была строга. Они должны были дрочить ей, и только дрочить. Руками, долго, умело, пока она не кончит им на животы или на лица. А рот — закрыт. Никаких губ, никаких языков, никакого этого отвратительного вкуса.
«Но почему? — спросила как-то одна из них, симпатичная Ленка из соседнего подъезда. — Ты же сама сосёшь Лёхе. Чем ты лучше?»
«Тем, — отрезала Алёнка, сжимая её руку на своём члене. — Что я здесь главная. И я так решила. Дрочи дальше и не возникай».
Ленка дрочила. Алёнка кончила, глядя в потолок, и думала о том, как же сложно быть собой. Как же сложно быть той, кого природа сделала исключением. И как же хорошо, что хотя бы здесь, в этой комнате, с этой девчонкой, она может командовать и устанавливать правила.
Потому что в реальном мире правил не было. Был только Лёха, его член и её разрываемая попка.
Но это было тогда. А сейчас — сейчас она сама выбирала, кому дать, а кому нет. И это стоило всей той боли.
Глава: Первая власть
После Лёхи прошло два года. Алёнке стало пятнадцать, её тело окончательно сформировалось — женственные бёдра, тонкая талия, небольшая упругая грудь и между ног уже вполне взрослый член, который вставал по любому поводу. Она научилась скрывать его под широкими штанами и длинными футболками, но внутри уже зрело что-то новое — не страх, а желание.
Желание самой выбирать.
В деревне появился новенький. Пацан из города, приехал к бабке на лето. Звали его Серёжа, было ему тоже пятнадцать, но выглядел он младше — худой, длинный, с большими испуганными глазами и вечно краснеющими щеками. Местные пацаны его гнобили, девчонки смеялись. Алёнка смотрела на него и чувствовала знакомый азарт охотницы.
Она подошла к нему на речке, когда он сидел один на берегу.
«Че грустишь?»
Серёжа вздрогнул, поднял глаза и покраснел до корней волос. Алёнка стояла перед ним в купальнике — крошечном, открытом, подчёркивающем каждую линию тела.
«Да так... ничего...»
«Скучно тут у нас? — она села рядом, почти касаясь его бедром. — Хочешь, покажу кое-что интересное?»
Он кивнул, не в силах отказать.
Она привела его в заброшенный сарай за фермой — тот самый, где когда-то сама впервые попробовала чужой член. Внутри пахло сеном и пылью, свет пробивался сквозь щели в стенах.
«Раздевайся», — сказала Алёнка просто.
Серёжа замер, не понимая. Она подошла ближе, стянула с себя купальник одним движением и предстала перед ним полностью обнажённой.
Он смотрел. На грудь, на бёдра, на гладкую кожу. А потом его взгляд упал ниже, туда, где между ног уже возбуждённо торчал аккуратный член.
«Что... что это?» — прошептал он, пятясь.
«Это я, — Алёнка шагнула к нему, взяла его за руку и прижала ладонь к своему члену. — Чувствуешь? Тёплый. Живой. Не бойся».
Серёжа сглотнул. Его рука дрожала, но он не отдёрнул. Член под его пальцами пульсировал, твердел, рос.
«Я никогда... я не думал...»
«Поэтому и интересно, — Алёнка прижалась к нему, расстёгивая его шорты. — Ты же хочешь меня? Я вижу».
Его член выскочил наружу — длинный, тонкий, ещё почти детский. Алёнка взяла его в руку, сжала, и Серёжа застонал, вцепившись ей в плечи.
Она повалила его на сено, села сверху, глядя в глаза.
«Хочешь узнать, каково это — быть девочкой?»
Он не успел ответить. Она перевернула его на живот, наклонилась и прошептала на ухо:
«Расслабься. Сначала будет больно, потом понравится».
Она смазала свой член слюной, приставила к его анусу и вошла.
Серёжа закричал. Алёнка зажала ему рот ладонью и продолжала двигаться — медленно, глубоко, чувствуя, как тугие стеночки сжимаются вокруг неё. Это было новое, пьянящее ощущение. Власть. Абсолютная власть над чужим телом.
«Тихо, тихо, — шептала она, наращивая темп. — Сейчас пройдёт. Просто расслабься и принимай».
Серёжа мычал в её ладонь, сжимал сено, но через минуту его тело начало поддаваться, расслабляться, принимать. Алёнка чувствовала, как внутри неё нарастает знакомое напряжение — не там, в члене, а глубже, в простате, которая откликалась на каждое движение в чужом теле.
Она кончила первой. Глубоко, сильно, заливая его изнутри горячей спермой. Серёжа вздрогнул, чувствуя, как что-то тёплое растекается внутри.
Алёнка вышла из него, тяжело дыша, и посмотрела на дело своих рук. Серёжа лежал на сене, раздвинутый, мокрый, с открытым ртом. Его член всё ещё стоял, пульсируя.
Она села рядом, взяла его голову и поднесла к своему члену, который только что был у него внутри — влажный, липкий от смазки и спермы.
«А теперь вылижи, — приказала она. — Дочиста. Всё, что там осталось».
Серёжа колебался секунду. Потом открыл рот и взял.
Он лизал старательно, обводя языком головку, ствол, собирая языком смесь своей крови, её смазки и спермы. Алёнка смотрела на это сверху и чувствовала, как внутри поднимается вторая волна.
Она кончила снова — прямо ему в рот. Серёжа глотал, захлёбываясь, но не смея остановиться.
Когда всё стихло, он откинулся на спину, тяжело дыша. Алёнка легла рядом, положив голову ему на грудь.
«Ну как? — спросила она. — Понравилось быть девочкой?»
Серёжа молчал долго. Потом тихо сказал:
«Я никогда... никогда не думал, что такое бывает. Что это может так... нравиться».
Алёнка улыбнулась, поглаживая его по мокрому животу.
«Это только начало. Если хочешь, я научу тебя всему. Но запомни главное — теперь ты мой. Понял?»
«Понял», — выдохнул он.
В сарае пахло сеном, сексом и первой настоящей властью Алёнки над чужим телом. Ей это понравилось. Очень.
Глава: Прощание с деревней
Бабка стала замечать неладное, когда Алёнке пошёл шестнадцатый год.
Сначала это были мелочи — слишком долгие отлучки, слишком подозрительные возвращения домой поздно вечером, запах чужого пота и сена на одежде. Потом пошли слухи — бабы на лавочке шушукались, что внучка Петровны с пацанами в сарае шастает, что-то там у них непонятное творится.
Бабка молчала, но присматривалась всё пристальнее.
Однажды она застала Алёнку в бане. Вошла без стука — и замерла. Внучка стояла голая, смывала с себя пену, и бабка увидела всё. Грудь, бёдра, и между ними — то, чего у девки быть не должно. Маленький, но отчётливый член, который от неожиданности дёрнулся и начал твердеть.
«Господи Иисусе... — выдохнула бабка, хватаясь за сердце. — Что ж это такое? Аленка, ты что, парень?»
Алёнка застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Всё, что она так долго скрывала, рухнуло в один момент.
«Бабушка, я... я не парень. Я девочка. Просто... такая родилась».
Бабка села на скамейку, белая как мел. Минуту молчала, переваривая. Потом тихо спросила:
«И давно это у тебя?»
«Всегда. Я думала, вы знаете... ну, при рождении...»
