— Я дома!
В прихожей я обнаружил свою мать — лежащую на полу в позе, которую иначе как "распластанная" не назовёшь, пьяную в жопу, с растёкшейся по линолеуму тушью и задранной до пупка юбкой. Колготки порваны на коленях, одна туфля слетела, вторая болтается на пальце. Изо рта тянет перегаром, смешанным с чем-то кислым — как будто она блевала в подъезде. Я стою в дверях, сумка с продуктами оттягивает руку, и смотрю на это чудо.
— Мама, ну зачем пить до такого состояния, — говорю я, хотя понимаю, что это уже бесполезно.
— Всё в порядке, — бормочет она, кривя губы в улыбке, от которой у меня сводит челюсть.
И она смеётся. Ну просто прелесть. Моя мать, Алла, сорок пять лет, разведёнка с двадцатилетним стажем, лежит на полу в прихожей и смеётся, как счастливая дура. И я, двадцатилетний балбес Саша, стою над ней с пакетом продуктов и думаю: Господи, за что мне это? Не имея другого выбора, я подхватываю её под мышки и тащу в спальню. Она тяжёлая — не то чтобы жирная, но плотная, с тем самым бабьим телом, которое обвисает после сорока и становится мягким как тесто. Её голова болтается у меня на плече, волосы — сальные, немытые уже дня три — липнут к моей щеке, и я чувствую запах пота, смешанный с дешёвым шампунем. И тут — её грудь. Пышная, тяжёлая, потерявшая форму. Она прижимается ко мне сквозь тонкую блузку — соски твёрдые, как горошины, и я чувствую их даже через ткань. Даже через мою футболку. Я чувствую, как её грудь расплющивается о мою грудь, мягкая плоть поддаётся, сосок скользит по моему ребру. И я — я, её сын — чувствую, как у меня встаёт.
