Июньское пекло к полудню превратило электричку в консервную банку на колёсах, набитую человеческим мясом. Тридцать градусов в тени, только тени, блядь. Солнце лупило сквозь немытые стёкла, как через линзу, выжигая на грязном дерматине сидений сальные отпечатки чужих жоп. На платформе, прежде чем войти, Саня заметил старый автомат с газировкой — ржавый, с выцветшей наклейкой "Лесная ягода", и подумал, что эта херня стоит тут, наверное, с тех времён, когда ещё яйца не брили. Окна в вагоне открыли настежь, но ветер, залетавший внутрь, был горячим, как выхлоп из фена, и густо вонял ржавчиной, разогретой до тошноты, калом из сортиров на станциях и сухим дерьмом из-под вагонов. Воздух в салоне спрессовался в плотную, вязкую субстанцию — его можно было жевать. К запаху ржавчины примешивался едкий дух разогретого дерматина, промокших насквозь тряпок, дешёвого дезодоранта из баллончика, который шибает в нос химической "свежестью", и варёных яиц из чьей-то вонючей сумки. Всё смешалось в один густой, тошнотворный коктейль, от которого першило в глотке.
Саня стоял у дверей тамбура, расставив ноги в дешёвых форменных брюках, и ждал новенькую. Был он коренастый, с бычьей шеей, на которой, когда он злился, вздувались жгуты вен. От него пахло кислым потом и табаком, дешёвым, как труха, который он курил в тамбуре. Пот под мышками разъедал кожу, тёмные пятна на рубашке расползались, как плесень, а в трусах, в липкой темноте, набухало и зудело. Сказали: пришлют Анну. Сорок два года, мать-одиночка, сократили с прошлого места. Саня ожидал кого угодно — какую-нибудь тощую, прокуренную тёлку с поджатыми губами, которые обычно задерживаются на этой работе на месяц и сбегают, поджав хвост. Но когда она поднялась по ступенькам на платформе, у него во рту пересохло так, будто он нажрался мела. Язык прилип к нёбу, а ствол потяжелел так ощутимо, что пришлось чуть сдвинуть бёдра.
Форменная рубашка сидела на ней не как на контролёрше, а как на самке, которую заставили нацепить чужую шкуру на два размера меньше. Ткань натянулась на дойках так, что между пуговицами разошлись узкие, тёмные щели, и в каждой белела ткань лифчика. Пуговицы держались на честном слове, впиваясь в прорези, и Саня смотрел на эти щели, чувствуя, как вязкая слюна собирается под языком. Думал: ещё один глубокий вдох — и пуговица вылетит, отскочит, покатится по заплёванному полу. Сиськи — огромные, и двигались с задержкой: вверх, потом вниз, волной. Рубашка была заправлена в юбку, но складки на талии уже выбились, обнажая мягкое, рыхловатое тело с бледной, чуть влажной кожей. Под мышками, в складках, расползались тёмные пятна пота. Под дойками — тоже. Саня увидел это мгновенно, ещё до того, как она подошла. Пятна были влажные, с неровными краями, и они росли на глазах — как живая карта, как география её тела, которую он тут же захотел изучить языком. Он представил, какая она на вкус — солёная, с металлическим привкусом, как кровь, и этот мысленный вкус заставил его сглотнуть ещё раз.
Она подошла. Серые глаза, светлые, выгоревшие ресницы — почти прозрачные, как свиная щетина. В уголках глаз — мелкие морщинки. На верхней губе, над пушком, блестела полоска пота. Она слизнула её — быстро, машинально, розовым языком. Саня увидел этот язык: влажный, широкий, с белесоватым налётом у корня. У него в паху заломило. Головка выползла из крайней плоти, влажная и липкая, прижалась к грубой ткани трусов.
— Я Саня, старший. Ты со мной, — голос у него сел, и он прокашлялся, проталкивая слова сквозь мокроту в горле.
— Аня, — она кивнула. Пульс частил, бился под тонкой кожей, как пойманная мышь.
— Тебя как сюда занесло-то, а? — он смотрел ей прямо в глаза, и взгляд его был как толчок — твёрдый, упирающийся в зрачки.
— Сократили... с прошлого места. У меня... сын. Надо на что-то жить, — она говорила тихо.
— Ну-ну. Тут либо глотку рвать учишься, либо сдохнешь. Третьего нет. Поняла?
— Я постараюсь, Саш, — она снова облизала губы, и он проследил за движением языка, чувствуя, как в штанах давит всё сильнее.
Они пошли по вагонам. Саня — первым, Аня — второй. Он оборачивался через плечо. Не мог не оборачиваться. В вагоне трясло, каждый толчок колёс отдавался в её теле. Сиськи колыхались, и Саня считал машинально: раз, два, три. Как овец перед сном. На спине рубашка промокла насквозь и прилипла к лопаткам, к рыхловатой, влажной коже. Сквозь мокрую ткань проступала застёжка лифчика. Саня смотрел и представлял, как расстёгивает крючки лифчика — один, второй, третий. Ткань расходится. Кожа под ней бледная, вся в испарине, солёная на вкус. Она потянулась к пассажиру за билетом — рубашка задралась, открыв полоску голого тела над поясом юбки. Кожа блестела от пота. В третьем вагоне попался безбилетник — мужик с красным, обрюзгшим лицом и запахом перегара, от которого несло так, будто он блевал накануне. Аня попыталась выписать штраф, но пальцы у неё дрожали, ручка прыгала по бланку, оставляя рваные, кривые линии. Мужик хамил, называл её "жирной тёлкой", требовал начальника. Саня отодвинул её плечом — плечо было горячее, мягкое, влажное от пота — и встал перед мужиком. Навис, как мясник над разделочной колодой.
— Рот закрыл, падла, — процедил он сквозь зубы. Голос был тихий, но в нём звенела сталь. — Билет купил. Или на следующей выходишь в лес и кормишь комаров своей тухлой кровью.
Мужик заткнулся, захлопал белесыми ресницами. Саня простоял над ним, глядя, как тот отсчитывает мятые, потные сотни дрожащими пальцами. Аня смотрела на Саню снизу вверх, и во взгляде её было что-то собачье, влажное.
— Спасибо, — выдохнула она, всё ещё прижимая ручку к груди. Её голос дрожал. — Я правда не знаю, что бы я без тебя...
— Забудь, — он пожал плечами. — Они, суки, чуют слабину. А ты не слабая. Просто не обученная.
— Научишь?
— Всему, что нужно, — он повернулся к ней и увидел: на висках бисер пота. Мелкие капли, круглые, прозрачные. Одна сорвалась и покатилась по щеке, оставляя влажный след. Он хотел слизнуть эту каплю. Прямо сейчас. В вагоне, при всех...
В тамбуре они остановились. Шум колёс заглушал слова, приходилось наклоняться. Саня наклонился к ней ближе, чем нужно, и вдохнул. Запах её пота ударил в ноздри — сладковатый, с кислинкой, с тёплым молочным под тоном. Не как у мужиков. У мужиков пот едкий, резкий как моча. А у неё — тягучий, обволакивающий. Саня закрыл глаза на секунду. Когда открыл — она смотрела на него в упор. Молча. Она поняла. Он понял, что она поняла. Её зрачки расширились, и румянец пополз вверх по шее — сначала залил ямку между ключиц, где лежал золотой крестик, прилипший к мокрой коже, потом скулы, потом уши. Он видел, как тёмные, влажные пятна под мышками становятся ещё больше, как рубашка прилипает к телу, обрисовывая каждую складку.
Он смотрел на золотой крестик, прилипший к мокрой коже, на то, как он поднимается и опускается в такт её дыханию, и представлял, как сдёргивает его одним рывком — так, что тонкая цепочка впивается в шею, оставляя красный след. Святотатство. Именно это добивало его член сильнее всего. Она ненавидела своё тело за то, что от его запаха — чужого, животного — между ног становилось влажно. Но ничего не могла с собой поделать. Пизда сжалась, выдавила каплю смазки — густой, тянущейся. Она почувствовала, как трусы намокают, как влага холодеет на воздухе, и ничего не могла с этим сделать. Она понимала: если он сейчас прикажет — она не откажет. Не потому, что хочет. А потому, что боится потерять эту работу, эти деньги, этот шанс. И от этого страха, смешанного с возбуждением, её тошнило.
— Я не умею с ними, — сказала она тихо. — Они же кричат. Я теряюсь.
— Научишься, — он говорил грубо, глядя ей в мокрые глаза. Его взгляд скользнул вниз, на её мокрую шею, на золотой крестик, прилипший к коже, и обратно. — Я тебя всему научу.
— Ты всегда... так? — она запнулась. — С новенькими?
— Нет. Только с теми, кто стоит того.
Она опустила глаза. Ресницы — светлые, почти прозрачные — дрогнули. Он поправил ширинку — незаметно, как ему казалось. Она заметила. Отвернулась к окну, но щёки у неё порозовели ещё гуще. Колёса стучали, отбивая ритм. Саня уже не просто смотрел. Он прикидывал. Завтра, в конец смены, когда вагоны опустеют. В последнем вагоне, где никто не ходит. Он прижмёт её к стене, задерёт юбку, сдёрнет мокрые трусы и войдёт в неё.
— Тише, сука, — скажет он, зажимая ей рот ладонью, чувствуя, как её горячее дыхание бьётся о его пальцы. — Тише, а то весь поезд услышит, как ты кончаешь.
Она вскрикнет, закусит губу, и сиськи её будут колыхаться в такт толчкам. А он будет держать её за шею, чувствуя, как бьётся пульс. Финал был ясен как расписание: он сделает это. Не мечтал — планировал...
Обед. Они вышли на полустанке — бетонная платформа, треснувшая, с пучками сухой травы, проросшей сквозь щели, как волосы из старого шрама. С одной стороны пути, ржавые рельсы, с другой — лес. Сосны, берёзы, высокая сухая трава, которая с хрустом ломалась под ногами. Пахло пылью, нагретой до белого каления, хвоей и земляникой — сладковатый, приторный дух висел в воздухе, смешиваясь с запахом креозота от шпал. Где-то далеко, закладывая уши, гудела электричка, уходящая дальше по маршруту, и её гудок был похож на протяжный стон. Следующая — через сорок минут. Где-то в посёлке, за лесом, лениво брехала собака, и звук этот был густой, с хрипом, какой бывает только у цепных кобелей в жару. Они отошли от платформы, нашли поляну. Тень от старой берёзы падала пятнами — свет дрожал, когда ветер шевелил листву, и по траве бежали световые волны. Саня бросил сумку на землю — старая дерматиновая сумка с треснувшей ручкой, которую он таскал ещё с училища, — достал бутерброды в целлофане, запотевшие от жары, и фляжку с коньяком. Металл фляжки был горячий, и капли конденсата на нём были тёплыми.
