Катя лежала.
Ей было девятнадцать, и она спала, как спят в этом возрасте, — без задних ног, раскинувшись на продавленном диване с панцирной сеткой, которая провисала до пола и стонала при каждом движении, как старая шлюха под жирным клиентом. Одеяло сползло на грязный линолеум — серое, застиранное до дыр, с катышками, похожими на засохшие сопли. Тело было открыто: спина с проступающими позвонками и редкими светлыми волосками вдоль хребта, талия, переходящая в бёдра — пышные, развёрнутые, как у племенной тёлки, с ямочками целлюлита, которые тряслись даже когда она просто переворачивалась во сне. Жопа — две тугие полусферы, обтянутые тёмными трусиками с выцветшим цветочным принтом, — белела в оранжевом свете уличного фонаря, который пробивался сквозь немытые шторы. Ткань трусиков врезалась в жирную складку между ягодиц, собиралась в мокрую полоску там, где за день скопился пот и влагалищные выделения — солёные, липкие, с кисловатым запахом молодой манды. Одна нога была согнута в колене и подтянута к животу, открывая внутреннюю сторону ляжки — бледную, в пупырышках, с редкими светлыми волосками, которые становились гуще и темнее к паху, где край трусиков прикрывал набухшие половые губы.