Земля ещё не успела затянуть свежую рану. Венки лежали кучей у чёрного провала, ленты шевелились на ветру, и этот ветер бил Марине прямо в лицо, раздувая траурный шарф, который она повязала на шею. Она стояла у могилы, и её тело сотрясали всхлипы. Чёрное платье обтягивало её пышную, рыхлую фигуру, под мышками проступили тёмные круги пота, и ткань прилипла к спине, к бокам, к тяжёлой груди, которая натягивала лифчик до предела.
Саша стоял в трёх метрах сзади. В тёмном костюме, который он надел только из уважения к матери. Он смотрел не на могилу брата. Он смотрел на её задницу — широкую, тяжёлую, обтянутую чёрной тканью, которая разглаживалась и натягивалась при каждом её судорожном движении. Он смотрел, как её бока вздымаются, как лямки лифчика проступают сквозь платье, врезаясь в полную плоть. Он не отводил взгляд. Он представлял, как эта женщина — вдова его брата, мать двоих детей — стоит на коленях перед ним. Представлял, как её обвисшие сиськи свисают вниз, как его член входит в её рот, а она плачет, потому что не может дышать. Представлял, как её толстые соски касаются его яиц. Кровь прилила к паху. Рядом стояла его мать, плакала, вытирала слёзы платком. Люди говорили какие-то слова. Священник кадилом машет. А Саша стоял с каменным лицом и твёрдым, как железо, членом, сжимая кулаки в карманах, чтобы никто не увидел, как он дрожит от желания.