Воздух в прихожей был густ от запаха жареной картошки и дешёвого вина. Саша сбросил куртку на вешалку. Катя, его жена, промелькнула в проёме коридора, уводя за руки сонных детей — её фигура, знакомая до тошноты, не вызывала в нём ничего, кроме привычного раздражения. Теща кивнула ему со стола: Садись, зять, поешь. Но он уже не слышал. Весь его мир сузился до Лены.
Она сидела напротив, пьяная и распустившаяся, как переспелый плод. Очки сползли на кончик носа, а платье из дешёвого трикотажа, обтягивающее её пышные формы, задралось на коленях, обнажив толстые, мягкие ноги в потершихся капроновых колготках. Она потянулась за оливкой, и это движение было шедевром неприкрытой физиологии: мягкий живот, не стянутый ни одним утягивающим бельём, колыхнулся под тканью волной, а тяжёлые, массивные груди, лишённые поддержки лифчика, отклонились в сторону, чётко обрисовывая под материей свои обвисшие, сочные контуры. Саша почувствовал, как по нижней части живота разливается знакомый, тугой жар.