В их спальне сильно пахло сладковатым перегаром, исходящим от Маши. Комната тонула в сизой, почти осязаемой тьме. Единственным источником света была узкая, хилая полоса из приоткрытой двери в коридор, падавшая на пол, как бледный нож, и упиравшаяся в край ковра.
Саша вынырнул из пучины тяжёлого, пьяного сна не сразу. Сначала было смутное чувство — чувство присутствия. Ни звук, ни движение, а именно давление чужого внимания в темноте. Потом — тихий, предательский скрип половицы под чужим весом где-то в дверях. Его веки, слипшиеся и тяжёлые, с трудом разлепились. Сознание, затуманенное алкоголем и усталостью, отказывалось фокусироваться. В проёме двери, залитый сзади тусклым светом, стоял тёмный, широкий, бесформенно-массивный силуэт. Ваня. Он не двигался. Он просто стоял и смотрел. Прямо на кровать.
Ледяная волна адреналина, острая и чистая, промыла хмель в голове Саши. Его тело было парализованное странным, липким любопытством. Он замер, притворившись спящим, лишь прищуренными, едва приоткрытыми ресницами фиксируя картину. Сердце сначала замерло, упав куда-то в бездну желудка, а затем рванулось с места, забившись бешеной, глухой дробью где-то в основании горла, в висках, во всём теле. Тук-тук-тук, как отбойный молоток по натянутой коже. И тогда его взгляд, против воли, скользнул с фигуры Вани на спящую рядом Машу. Она лежала на спине. Рот её был чуть приоткрыт, на полных, блестящих от слюны губах застыло что-то детское, безмятежное. Одно плечо полностью выскользнуло из-под скомканного одеяла. Тонкая, шелковистая бретелька её короткой ночной сорочки соскользнула вниз, обнажив начало плавной, соблазнительной округлости груди — ту самую ложбинку у ключицы и верхний изгиб белой, почти фарфоровой кожи. Её дыхание было глубоким, ровным, но с хрипловатой ноткой — отзвуком выпитого вина и глубокого, беспробудного сна. Абсолютная, уязвимая беззащитность.