Он научился измерять время не днями, а количеством немытой посуды в раковине. Среда — три тарелки, вилка, засохшая кружка от утреннего кофе. Четверг — нарастающий вал фарфора и стали, уже с лёгким запахом прокисшего молока из детской чашки, которую Катя в спешке не допила. Катя. Его жена. Она существовала теперь пунктиром: утренний поцелуй в щёку, пахнущий мятной пастой; звук каблуков в прихожей; холодное пятно на её стороне кровати глубокой ночью, когда он, ворочаясь, натыкался на него коленом.
Их трёшка, когда-то полная смеха и запаха её духов, теперь была герметичной капсулой его тихого безумия. Воздух в ней застаивался, пропитываясь унынием, как старый чайный пакетик — водой. Он сидел в гостиной, слушая тиканье настенных часов, и думал, что тишина — это не отсутствие звука, а присутствие тысяч мелких шорохов, которые сводят с ума: гул холодильника, скрип паркета, собственное неровное дыхание.
Секс с Катей стал редким, вежливым ритуалом. Аккуратным, чистым, предсказуемым, как инструкция к бытовой технике. Он знал каждое её движение, каждый сдавленный стон, каждый поворот головы на подушке. Её тело, стройное и привычное, перестало быть загадкой. Оно стало географической картой, на которой не осталось белых пятен. Его фантазии, некогда буйные и цветные, выцвели, стали похожи на картонные декорации из дешёвого школьного спектакля. Даже порно, тупое и однообразное, не спасало. Оргазм стал механическим актом, необходимым для сброса физиологического давления, после которого наступала лишь более густая, липкая пустота.