Хрущёвка спала. Она спала тяжёлым, каменным сном панельных стен, впитавших за полвека тысячи одинаковых ссор, скучных ужинов и тихих отчаяний. Квартира Саши и Маши была её законной клеткой — две комнаты, кухня, балкон. Мир, отмеренный по линейке. Саша и Маша тоже спали. Вернее, лежали рядом в своей кровати, разделённые сантиметрами и световыми годами. Спина к спине. Дыхание Саши было ровным, мужским, с лёгким храпом после пива. Маша смотрела в потолок, слушая этот звук. Он был частью пейзажа её жизни, как скрип двери шкафа или гул холодильника. Не раздражал уже. Не радовал. Просто был. Ей было тридцать пять. Её тело, когда-то упругое и лёгкое, теперь было тёплой, мягкой крепостью, которую она носила с собой. Саша называл её "уютной". Иногда, в особые дни, обнимал за талию и говорил:
- Моя пышка.
В его голосе не было страсти. Была привычка. Право собственности. Мысль о Ване возникла не внезапно. Она прорастала медленно, как трещина в штукатурке. Сначала — случайный разговор у подъезда. Потом — помощь донести сумки. Его взгляд. Не Сашин, оценивающий "своё", а чужой, мужской, голодный. Он смотрел на неё не как на "пышку", а как на женщину. Видел не мягкость, а изгибы. Не полноту, а объём. Его взгляд был физическим прикосновением. Она начала ловить эти взгляды. Искать их. В лифте. Во дворе. Сначала — стыд, волна жара к лицу. Потом — тёплая, тягучая слабость внизу живота. Потом — навязчивые мысли перед сном. Она представляла ни постель, ни поцелуи. Она представляла его руки. Большие, с выпуклыми венами на сгибах. Как они должны были бы не гладить, а сжимать. Не ласкать, а брать. Она начала меняться. Почти незаметно. Перестала носить бесформенные халаты дома. Надела то самое короткое платье из тянущегося трикотажа. Без лифчика. Первый раз, когда Саша ушёл на работу, она стояла перед зеркалом в прихожей и смотрела на своё отражение. Платье облегало бёдра, мягко струилось по животу. Сочные контуры груди, соски. Она чувствовала себя не уютной. Она чувствовала себя видимой. И от этого участился пульс.