Снег в ту зиму лёг не просто рано — он воплотился. Он не падал с неба, а материализовался из самой гущи декабрьской тьмы, плотный, безмолвный, неумолимый. К утру первого дня он сковал речку стеклянным панцирем. К вечеру второго — замел дороги так, что лишь чёрные верхушки верстовых столбов торчали, как могильные кресты на бескрайнем кладбище. К исходу третьих суток он похоронил под собой мир, оставив от него лишь призрачные, размытые очертания: тёмный зубчатый гребень леса на горизонте, да редкие, укутанные белым саваном крыши домов в деревне.
В одной такой избе, на самом краю, за последним огородом, где уже начиналось царство вьюг и волков, жила Настенька. Тишина после отъезда Аверьяна была не просто отсутствием звуков. Это была отдельная субстанция. К исходу вторых суток она начала давить изнутри, рождая странные, немыслимые для добропорядочной молодки мысли. Мысли эти приходили не словами, а ощущениями. Пока её пальцы, привыкшие к работе, месили тесто или водили веретеном, её сознание, освобождённое от необходимости отвечать на вопросы мужа, слушать его дыхание, улавливать его настроение, — начинало бродить. Оно возвращалось к редким, скупым на ласки брачным ночам. К быстрым, тёмным, почти стыдливым прикосновениям Аверьяна в постели. К ощущению не завершённости, а какой-то недоговорённости плоти. Как будто он чего-то боялся. Или не умел. Или просто не хотел погружаться в ту тёплую, влажную, тёмную глубину, что зрела в ней самой и на которую она сама боялась взглянуть.