Знойный, густой воздух избы, пропитанный смесью запахов старого дерева, кисловатого пота и тёплого хлеба, не рассеивался даже глубокой ночью. Он висел в комнате тяжёлым, осязаемым пологом, обволакивая всё вокруг липкой дремотой. В этой давящей, гнетущей тишине, где каждый скрип половицы был подобен выстрелу, тело Лены, снохи, жило своей собственной, тревожной жизнью. Оно, молодое, пышное, с округлыми, соблазнительными формами, будто нарочно созданное для греха, становилось центром всеобщего внимания. Особенно для одного взгляда — медленного, прилипчивого, изучающего. Взгляда Саши, свекра.
Он не просто смотрел — он впитывал её. Когда она, сгибаясь у печи, выставляла напоказ под тонкой тканью платья упругую, идеально округлую задницу. Когда, поднимая тяжёлый чугун, её огромная, тяжёлая грудь колыхалась под кофтой, очерчивая твёрдые, набухшие соски. Его глаза, скрытые под нависшими бровями, скользили по её изгибам, как руки, и она чувствовала это кожей — каждый раз по её спине пробегал холодок, а внизу живота загорался предательский, тлетворный жар. Сначала были только взгляды, которые лежали на ней тяжелее любой руки. Потом пришли прикосновения. Не случайные, а те, что заставляли её внутренности сжиматься в сладком ужасе. Его шершавый, мозолистый палец, задерживающийся на её ладони при передаче хлеба дольше, чем следовало. Его мощная спина, всей шириной вжимающаяся в её плечо и грудь в тесных сенях, так что она чувствовала жар его тела и грубую ткань рубахи. А однажды, когда она поскользнулась у рукомойника, его сильная рука резко обхватила её за талию, вдавив пальцы в мягкие бока. Дыхание Лены спёрло — от внезапного, дикого осознания его грубой, первобытной силы и того, как её собственное тело откликнулось на неё. Она почувствовала, как между её ног, в самой глубине, всё мгновенно намокло, а соски налились и затвердели, болезненно упираясь в лифчик.