Тем временем, пока интернат спал, а его обитателям, гостям и хозяевам снились кошмары о прошлом, в особняке Анны Григорьевны жизнь не замирала ни на секунду. Она бурлила, и бурление это создала Лиза, незаметная тихая горничная, которую Анна Григорьевна не замечала и уж тем более не могла подумать, на что «эта девка» способна.
Четыре «мордоворота» – Игорь, Семён, Виктор и молодой, молчаливый Артём, прозванный за каменное лицо «Статуей» – не были просто охранниками. Они тоже являлись элементами системы, з. Анна Григорьевна также взяла их из собственного интерната, из его мужской половины. Она присматривалась к таким, как они – крепким, спортивным, решительным, твёрдым. Их участь была предрешена – выпуская их из интерната она уже устроила их на обучение академии при одном очень силовом ведомстве, окончив который парни, несмотря на бронь, тут же были отправлены в армию, но в спортроту. Потом несколько лет они несли безукоризненную службу, после чего Анна Григорьевна выдернула их из системы под своё пожилое, но очень денежное крыло.
Указание «не трогать Лизу» мордовороты поняли безупречно – девку не клеить. Оно не было моральным запретом; это был технический параметр, как «не заходить в комнату с красной меткой».
Парни тотчас установили график. Игорь и Виктор – первый дежурный контур, патруль по периметру дома и первому этажу. Семён и Артём – отдых, потом смена. Дежурные разместились в комнате видеонаблюдения, отдыхающие заняли небольшую спальню, которая им обустроила Лиза. Она же принесла им ужин на их «пост». Большая тарелка гуляша с гречкой, хлеб, масло, чай, мёд, воду. Они ели молча, быстро, не отрываясь от мониторов, на которые выводилось изображение с камер. Поблагодарили одним кивком. Их отстранённость была абсолютной. Они были похожи на хорошо смазанные, грозные автоматы, поставленные охранять склад. И вещью на этом складе, в том числе, была она сама.
И в этом была пытка.
Лиза убрала посуду и вернулась на кухню, к раковине. Руки мыли тарелки, а всё её существо кричало от голода. Не того, что утоляется едой. Физиологического, животного, сводящего с ума голода. Внизу живота туго пульсировал знакомый, назойливый жар – пик овуляции. Тело, предательское и живое, вопило о прикосновении, о грубой силе, о мужском запахе и тяжести. О том, чтобы быть не вещью, не тенью, а женщиной.
- Три месяца, блядь, три месяца, - шептала она в слезах.
Три месяца как её не касалась мужская рука, как не мяли её сиськи, как не вгоняли тугой ствол ей между ног.
Она прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, закрыла глаза. Проклятие её природы. В интернате, в те годы ада, этот голод был задавлен страхом, болью, отвращением к себе. Насилие убивало в ней всё, даже это. Но желание вернулось. Выползло на свет, когда она оказалась здесь, в этой золотой клетке, где была в относительной безопасности. Где её не трогали. Где её одиночество было и освобождением, и безопасностью, и самым изощрённым видом пытки.
Всплыло воспоминание – не сон, а яркая, болезненная картина. Она, юная, худая как щепка, с веснушками по всему телу. Её тащат по ночному коридору. Не к Кошмарте или Гадюшке, а к Татьяне Сергеевне на медосмотр. Девочки рассказывали, что даже до «распечатки» врачиха, бывало, ласкала девственниц. Аккуратно, ласково, чтобы не повредить плеву. Или грубо, если те сопротивлялись. И вот оно, холодное гинекологическое кресло, на которую её усадили полностью раздетую, заставив снять даже майку и лифчик. Она закрывала лицо руками понимая, что это единственное, что она в состоянии закрыть. Улыбающаяся врачиха, называя её деточкой, потискала груди, пристально осмотрела лобок и брезгливо сморщилась: «Какая-то… рыжая. Даже на пизде веснухи. Неэстетично». Всё же она лизнула ей промежность, скривилась.
- Тьфу… Солёная… Не моешься что-ли, дура?
Это и спасло её. Её «неэстетичная», натуральная рыжина стала щитом от похотливых взглядов Анны Григорьевны. Старухе, коллекционеру изящных фарфоровых кукол, не приглянулась простая глиняная свистулька. Лиза была благодарна за это каждый день. Она могла служить, а не быть игрушкой.
Но самое запомнившееся случилось позже, когда её уже распечатали. Гадюшка и Кошмарта пользовались ею, но очень редко. Хватило бы пальцев пересчитать, сколько раз её водили ночью в их комнаты. Лиза лежала бревно бревном, несмотря на понукания и то, что её били.
Больше других запомнился другой эпизод. Её вызвали в кабинет директора. Никто никогда не знал, кто интернатом руководит, и под словом «директор» подразумевался тандем Кошмарта-Гадюшка. И вдруг посередине дня Лизу сняли с уроков, провели незнакомым коридором и ввели в обычную дверь, на котором висела табличка со словом «Директор». «Её зовут Валентина Ивановна, - шепнула горничная Роза. – просто слушайся её и делай что она хочет, иначе последствия будут страшные».
Лиза ждала увидеть монстра, а оказалась перед женщиной средних лет с очень усталым лицом. Валентина Ивановна была одна. Она закрыла дверь на ключ, подошла ближе, и в её глазах было не садистское удовольствие, а что-то другое, почти человеческое.
– Садись, – сказала она тихо, указывая на диван в углу кабинета. Лиза села, сжав колени. Валентина Ивановна села рядом, не слишком близко. – Ты знаешь, зачем ты здесь?
- Догадываюсь.
– Не бойся. Я не буду тебя бить. Если ты, конечно, будешь хорошо себя вести.
Она сняла с Лизы блузку медленно, без спешки, расстегнула лифчик, обнажив маленькую грудь с розовыми сосками. Пальцы Валентины Ивановны были тёплыми – она гладила кожу нежными хаотичными движениями, и неожиданно для Лизы её соски затвердели под прикосновениями. Девушка замерла, не понимая. Это было не больно. Это было... приятно? Валентина Ивановна наклонилась, взяла сосок в рот – сосала нежно, язык кружил, зубы слегка покусывали. Лиза ахнула, тяжело задышала, и между ног стало мокро. Директорша спустилась ниже: стянула юбку, колготки, трусики, раздвинула ноги. Пальцы скользнули по половым губам – Лизины волосы там были рыжими, густыми, и Валентина Ивановна не брезговала, наоборот – провела по ним ладонью, как по меху.
- Я потому и попросила тебя привести, - сказала она. Всякие у меня были. И блондинки, и брюнетки, и шатенки, и даже лысые. – Она усмехнулась. – А про тебя говорят – вся в веснушках, даже смотреть не на что. Дуры. Ты красивая. А веснушки – это твоя индивидуальность.
Её язык, тёплый, влажный, вошёл в щель, нашёл клитор, сосал его медленно, ритмично. Лиза застонала, бёдра сами пошли вверх. Два пальца вошли внутрь – не грубо, а глубоко, изогнувшись, надавливая на точку, которая заставила Лизу выгнуться. Она сразу и кончила – тихо, мягко. Валентина Ивановна лизала, пока девушка не обмякла.
Потом директорша легла рядом, задрала юбку, стянула трусы и прижала голову Лизы к своей киске – зрелой, с тёмными губами и густыми волосами. «Лижи меня тоже», - велела она. Лиза лизала, пропустила язык входил внутрь, пробежала им по шершавой, горьковатой поверхности стенок, пососала клитор, запустила внутрь пальцы. Валентина Ивановна стонала тихо, гладила Лизу по волосам, и наконец кончила – сок был густой, солоноватый, и Лиза глотала его, не зная, зачем.
Это было качественно – без боли, с оргазмами, почти нежно. Но именно поэтому запомнилось навсегда. Потому что показало: даже в аду можно почувствовать удовольствие. И это было хуже всего – тело запомнило, захотело ещё. А душа – возненавидела себя за это…
Анна Григорьевна забрала Лизу сразу по окончании интерната. Один единственный раз раздевалась перед ней Лиза, ещё там, в учебных стенах, и по разочарованному лицу хозяйки девушка поняла – она её не заинтересовала. Но бабуля безошибочно понимала людей – она быстро смекнула, что Лиза деловая, хозяйственная и послушная. Поэтому она и взяла её к себе в горничные. Держала её строго, но больше для порядка, чтобы не расслаблялась. А поводов для недовольства Лиза давала мало. Зато в этой клетке она чувствовала себя в безопасности. Кроме, пожалуй, одного раза – когда впервые при ней приехал Константин Павлович.
Константин Павлович приехал, словно специально, когда Анна Григорьевна была в городе на каком-то приёме. Дом казался пустым. Лиза, как всегда, заканчивала уборку на кухне – мыла посуду после ужина, вытирала столы. Она была в своём обычном платье горничной, точь-в-точь как в интернате. Волосы собраны в тугой пучок, чтобы не мешали.
Константин вошёл без предупреждения. Он был в рубашке с расстёгнутым воротом, брюках, без пиджака. В руке – бокал с виски. Глаза – холодные, оценивающие, как у матери, но с мужским голодом.
– Ты кто? – спросил он, хотя знал. Мать упоминала «новую горничную».
– Лиза… Новая горничная… – ответила она тихо, не поднимая глаз, продолжая вытирать стол.
Он подошёл ближе. Поставил бокал. Взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя.
– Рыжая, – сказал он, усмехаясь. – Мама говорила, что взяла какую-то невзрачную. Но ничего. Худая, но сиськи есть. И жопа, наверное, упругая.
Лиза попыталась отстраниться, но он держал крепко.
– Не дёргайся. Я просто посмотрю.
Он развернул её спиной к себе, задрал платье – грубо, до талии. Трусики были простые, белые, хлопковые. Он стянул их вниз одним движением – до колен. Лиза замерла, сердце колотилось.
– Ноги шире!
Она не послушалась. Он шлёпнул по ягодице – сильно, ладонью. Кожа вспыхнула.
