Ахмед храпел на том же месте, его тело, сбросившее одеяло, блестело от ночного пота в полосе солнечного света.
Мы с Маринкой переглянулись. Без слов было понятно, что делать. Утренний ритуал. Традиция. Мы сползли с дивана, наши ноги, затекшие и слабые, коснулись липкого от вчерашних проливов пола. Мы опустились перед ним на колени. Я разбудила его единственным известным и желанным для него способом. Я наклонилась к его паху, где в полумраке между волосатых бёдер лежал его полумягкий, утренний член. Он пах сном, потом, засохшей спермой и — жизнью. Я взяла его в рот, не раздумывая, и начала сосать, работая языком у основания головки, лаская её. Он проснулся не сразу. Сначала — глубокий стон, исходящий из самой груди. Потом он открыл один глаз, мутный от сна и вчерашнего. Увидел нас — меня, работающую ртом, и Маринку рядом. Ничего не сказал. Просто положил свои большие, тяжёлые ладони нам на головы — мне и Маринке, — и снова закрыл глаза, позволив себе наслаждаться. Его дыхание стало ровнее, глубже, а затем начало учащаться. Маринка прильнула ниже, к его мошонке, принявшись ласкать яйца нежными, почти что любовными движениями языка и губ.
Через несколько минут он стал полностью твёрдым у меня во рту, наполняясь силой и объёмом. Его дыхание стало прерывистым.
«Кончайте… — пробормотал он сонно, голос был хриплым, как наждак. — В рот… той… которая больше заслужила…»
Маринка тут же, без намёка на обиду или спор, отстранилась, уступив мне место с лёгкой, понимающей улыбкой. «Твоя, Насть. Ты сегодня королева. Законный трофей».
Я взяла его член глубже, почувствовав, как головка упирается в горло, и работала губами, языком, создавая вакуум, глотая. Он застонал, его пальцы вцепились в мои волосы, не больно, но крепко, направляя. И кончил. Последняя, утренняя порция спермы, густая, концентрированная и очень солёная, хлынула мне в горло горячими, пульсирующими толчками. Я проглотила, чувствуя, как эта последняя порция скользит вниз, в мой пустой, похмельный желудок, ставя жирную, окончательную, ритуальную точку в этой безумной ночи. Он вытащил свой мягкий, влажный член, похлопал меня по щеке ладонью — шлёпок был нежным, почти ласковым. «Молодец, шлюха. Самая лучшая. Самая… родная».
Позже, уже одетые, но всё ещё неся на себе все следы вчерашнего, мы сели в его чёрный, огромный внедорожник. Он развозил нас по домам. Утро было будничным, серым. Маринка сидела на переднем сиденье, курила, глядя в окно. Ахмед, уверенно управляя машиной, хвалил её, его голос был спокойным, деловым: «Молодец, Марин. Подогнала классную штучку. Замужняя — это самое то. И ответственность есть, не сбежит. И благодарная. И ебётся… — он качнул головой, — как надо. И жопа узкая, будто в первый раз. И пизда… пизда — как у девочки, я не шучу. А рот…» Он обернулся, чтобы посмотреть на меня, сидевшую сзади. Наши глаза встретились в зеркале заднего вида. В его взгляде было не привычное хищное обладание, а что-то вроде уважения, признания равного. «…рот — бездонный. С такой хоть на край света. Всё примет, всё проглотит, ничем не подавится».
Я смотрела в своё окно на просыпающийся город. На людей в деловых костюмах, спешащих на работу с бумажными стаканчиками кофе. На мам, ведущих детей в школу в ярких ранцах. На старушку с тележкой, идущую на рынок. На обычную, правильную, честную жизнь. И думала. Думала о том, какую невероятную, двойную, почти шизофреническую жизнь я веду. Какой тонкой, почти невидимой нитью разделены эти два мира. И как я, против всякой логики, счастлива в этой жизни. Потому что у меня есть и это — этот адреналин, этот запретный плод, эта сладкая грязь, эта покорность сильному, это ощущение абсолютной свободы в самом тотальном унижении. И есть он. Мой Стас. Мой дом. Мой тёплый, пахнущий кофе и чистотой якорь. Мой единственный судья, выносящий оправдательные приговоры. И мой главный, тайный зритель, для которого и играется весь этот спектакль.
И одно без другого уже не имело бы смысла. Идиллия без адреналина задохнулась бы в своей чистоте. Ад без якоря унёс бы в небытие. Это был хрупкий, немыслимый, порочный, но идеальный баланс. Гармония, найденная на лезвии бритвы. И пока я ехала в этой машине, пахнущей кожей, мужчиной и вчерашним грехом, я понимала, что не променяла бы эту свою двойную жизнь ни на какую другую. Потому что только в ней я была жива. Полностью. До кончиков пальцев. До самой тёмной глубины своей разбуженной, ненасытной души.
Глава 9: Возвращение к тихой гавани
Домой я вернулась без десяти десять утра. Чёрный внедорожник Ахмеда мягко тронулся от подъезда, оставив меня стоять на привычном асфальте, под привычным небом. Ключ повернулся в замке с тихим, успокаивающим щелчком. Я вошла.
Тишина. Абсолютная, звенящая, чистая. Не та тяжёлая, густая тишина после оргии, насыщенная спермой и храпом, а другая — светлая, пустая, наполненная лишь мягким гулом холодильника и тиканьем настенных часов в прихожей. Солнечные лучи, не встречая на своём пути чёрных штор, бархана простыней и пустых бутылок, свободно лились в гостиную, играя на полированном паркете, выхватывая из воздуха мельчайшие пылинки, которые танцевали в золотых столбах света. Везде был порядок. Безупречный, почти стерильный порядок, который я сама же и навела вчера утром, перед уходом. Ни пылинки. Ваза со свежими цветами на столе. Чистые поверхности. Запах — запах дома. Смесь свежего белья, ламината, яблок из вазы на кухне и едва уловимого аромата моих же, домашних, нежных духов, осевших на шторах. И под всем этим — его запах. Запах Стаса. Не мускуса и пота Ахмеда, не табака и коньяка, а его — чистого мыла, хлопка, лёгкой ноты его одеколона, который он иногда использовал, и чего-то неуловимого, сугубо личного. Запах любви. Запах якоря.
Я прошла в спальню. Скинула с себя то самое персиковое платье — теперь оно было мятым, пропахшим чужими духами, сигаретным дымом, алкоголем, мужским потом и засохшими пятнами спермы. Оно бесформенной кучей упало на пол, и я оставила его там, как сброшенную кожу, как костюм для роли, которую больше не нужно играть. Надевать пижаму не хотелось. Я, абсолютно голая, залезла под наше пуховое одеяло, в наши свежие, накрахмаленные простыни с вышитыми уголками. Прохлада чистого белья обожгла горячую, ноющую кожу райским холодком. Я уткнулась лицом в его подушку, глубоко вдохнула. Только его запах. Больше ничего. Всё остальное осталось за порогом.
Я достала свой обычный, серый, неприметный iPhone (красный «боевой» остался в сумочке, которую я скинула в прихожей) и одним движением отправила ему смс: «Дома, милый. Всё хорошо. Сплю. Люблю». Коротко. Ясно. Без подробностей. Подробности будут потом. Они будут принадлежать только нам. И отправив это, я выключила телефон, откинула его на тумбочку и провалилась в сон. Не в пьяный, тяжёлый обморок, как в клубе, а в глубокий, бездонный, безмятежный сон усталой, но удовлетворённой до самых кончиков пальцев женщины. Женщины, которая знает, где её дом.
Я проснулась сама, без будильника, за два часа до его обычного возвращения с работы. Тело ныло, но уже приятной, знакомой усталостью, как после хорошей тренировки в зале. Между ног всё ещё было чувствительно, но острая боль утихла, сменившись глухим, тёплым, почти сладким воспоминанием.
Я приняла долгий, почти ритуальный душ. Не просто смыла грязь. Я смывала слой за слоем. Сначала — воду такой горячей, какую только могла выдержать кожа. Она смыла пот, запахи, липкость. Потом — прохладной, почти ледяной, чтобы освежить, взбодрить, стереть остатки похмельной тяжести в голове. Я использовала своё самое любимое, дорогое гель-мыло с запахом белых цветов и мёда — запах, которого не было и не могло быть в той комнате. Я тщательно вымыла волосы дважды, вычистила каждый ноготь, каждый сантиметр кожи. Когда я вышла из душа и обернулась в большое, пушистое, белоснежное полотенце, от меня пахло только чистотой и этим цветочным мёдом. Ничто не выдавало вчерашнюю ночь. Кроме, пожалуй, лёгкой красноты на внутренней поверхности бёдер и едва заметного, но знаемого мной синяка на запястье, где кто-то слишком сильно сжал.
Я надела свежее, простое белье — хлопковые трусики и лифчик, — и приступила к приготовлению ужина. Я готовила его любимое: стейк средней прожарки с розмарином и чесноком, картофельное пюре с трюфельным маслом, лёгкий салат из рукколы и груши. Каждое движение на кухне было медитативным, успокаивающим. Я резала, мешала, пробовала на соль. Всё было частью возвращения. Возвращения в роль. В роль жены. Хозяйки. Хранительницы этого тихого, чистого мира.
Потом я надела тот самый шёлковый халатик. Не тронутый вчерашним безумием, висевший в шкафу. Цвета слоновой кости, лёгкий, почти невесомый, скользящий по коже. Он облегал фигуру, оставлял открытой шею, часть груди, завязывался на тонкий пояс. Стас обожал его. Он говорил, что в нём я выгляжу одновременно невинно и невероятно соблазнительно. Контраст между этой невинностью и тем, что я пережила несколько часов назад, заставлял мою кожу покрываться мурашками предвкушения.
Стоя у плиты, помешивая соус, я вдруг с невероятной остротой осознала, как безумно, до боли, до слёз я люблю его. Моего Стаса. Несмотря на то, что произошло. А может, именно поэтому. Он был не просто мужем. Он был моей тихой гаванью после самого свирепого шторма. Единственным местом на земле, где я могла быть абсолютно собой — и той, и другой. Он был моим портом, в который я всегда возвращалась, избитая бурями, но целая. Без него весь этот экстрим, всё это падение и взлёт потеряли бы смысл, превратились бы просто в грязное, бессмысленное разложение. Он придавал всему смысл. Он был моим главным зрителем, режиссёром и критиком в одном лице.
