Я подняла свой бокал — с коньяком, который кто-то налил вместо воды, — и слегка пригубила. Густая, тёплая жидкость обожгла, но уже приятно. И я улыбнулась ему в ответ — улыбкой, в которой была вся моя новая, обретённая в унижении сила. Внутри всё ещё пульсировало и ныло, но теперь это была пульсация не боли, а странного, всепоглощающего удовлетворения. Потому что в этот момент я понимала с кристальной ясностью: я не просто выдержала их. Я их всех — победила. Сломала своим непротивлением, своей готовностью, своей бездонной, чудовищной податливостью. Я стала для них не просто шлюхой, а эталоном. Идеалом. Чем-то вроде трофея, которым можно гордиться.
И затем, как по заведённому порядку, начался второй акт. Не такой яростный, более размеренный, почти что ласковый. И снова попойка, и снова тосты. Но теперь тосты звучали иначе — они были гимнами моей развратности.
«За нашу любимую шлюху! Пусть твоя пизда всегда будет мокрой, как сегодня, а рот — занятым делом, а не глупыми разговорами!»
«За шлюху номер один! Потому что хороших, правильных девочек просто любят и целуют в щёчку. А таких, как ты — настоящих, безбашенных, голодных — ебут по-настоящему. До слёз. До хрипа. До потери пульса.»
«За самую продуктивную пизду года! По количеству принятой спермы и отработанных членов ты уже сегодня обогнала, я уверен, весь женский коллектив этого клуба, вместе с администрацией и уборщицами!»
«За девушку, у которой в резюме под графой 'особые навыки' смело можно писать: 'Глубокий рот. Узкая, но жадная жопа. Бесконечная выносливость. Умение работать в команде (до четырёх человек включительно).'»
«За замужнюю шлюху, которая верна только одному правилу: 'Если муж не видит — значит, можно всех.
«За замужнюю шлюху! Муж — якорь, который держит в бухте. А наши члены — это крылья, на которых ты летаешь в открытое море!»
«За ту, чья киска всегда говорит 'да', даже когда её рот занят словами 'я люблю своего мужа'!»
Все пили. Смеялись. Подливали. И я пила с ними, уже не чувствуя ни жжения, ни горечи. Только сладковатую тяжесть и лёгкость одновременно. Потом Маринка, верная своему режиссёрскому и сводническому долгу, скомандовала, хлопнув в ладоши: «А ну, мальчики! Обнимите нашу чемпионку! Пусть почувствует, как её ценят!»
Меня обступили все четверо. Их тела, липкие от высохшего и свежего пота, спермы, смазки, сомкнулись вокруг меня. Руки — большие, волосатые, сильные — обняли, прижали к себе. Запах был ошеломляющим, первобытным: чистый мужчина, соль, секс, табак, алкоголь, власть. Я зажмурилась на секунду, вдыхая этот аромат своего триумфа.
«А ты, Настя, — голос Маринки прозвучал совсем рядом, она снова снимала на телефон, — пошире раздвинь ножки для камеры. И глядя прямо сюда, ответь нам всем честно-пречестно: чья ты шлюха? Чья на самом деле?»
Я медленно открыла глаза. Внутри, под всеми этими слоями разврата, боли, спермы и лжи, жила одна-единственная, кристальная правда. Я посмотрела прямо в чёрный глазок объектива. Потом, не спеша, нарочито театрально, раздвинула ноги шире, обнажив взгляду и камере свою использованную, растянутую, залитую белыми, липкими потоками киску.
И сказала чётко, раздельно, чтобы не было ни малейшего недопонимания:
«Ахмеда. И его друзей».
В комнате прокатился одобрительный гул.
А потом, всё так же глядя в холодную линзу камеры, я медленно подняла правую руку. Поднесла её к своему виску. И сложила пальцы в знакомую, только мне и одному человеку на свете известную фигуру. Указательный палец и мизинец — торчком вверх. Остальные — плотно прижаты к ладони. Знак «козы». Наш с Стасом тайный знак. Знак из самого далёкого, чистого прошлого, шутливый пароль, который теперь приобрёл смысл сакрального, святого жеста. Я помню о тебе. Я здесь, в самом аду, но мыслями с тобой. Всё это — для тебя. Ты — мой главный зритель в этом спектакле. Мой единственный судья. Мой Бог и моё оправдание.
«А теперь, — скомандовала Маринка, и в её голосе прозвучала нотка какого-то почти профессионального любопытства, — поцелуй член Ахмеда. Поблагодари своего хозяина. И не забудь в камеру посмотреть».
Я опустилась на колени на прохладный пол перед Ахмедом. Он уже снова был возбуждён, его член, полумягкий после недавнего оргазма, начинал наливаться силой и объёмом. Я наклонилась. Сначала просто облизнула широкую, тёмную головку — медленно, с явным удовольствием, не отрывая взгляда от объектива. И снова, на долю секунды, подняла руку с тем же знаком «козы». Потом взяла его в рот, глубоко, чувствуя, как он растёт и твердеет на моём языке.
И мы снова начали. Уже не так яростно, не так, как наказание. Медленнее. Более изощрённо, с обменом партнёрами, с новыми позами, с почти что нежностью, которая была страшнее любой злости. Это было уже не наказание. Это было празднование. Гулянка победителей. Пир после битвы.
И я, в центре этого пира, с разрывающимся от спермы и наслаждения телом, с показываемым украдкой тайным знаком, праздновала свою самую главную, самую сокровенную победу. Окончательную и бесповоротную победу новой Насти — над той, старой, которая когда-то боялась отца и думала, что счастье — это чистая простыня и запах борща из мультиварки. Та Настя умерла. На её месте родилась я. И этот ад был моим раем.
Глава 8: После битвы
К четырём утра всё окончательно стихло. Не просто утихло — выдохлось, изверглось, опустошилось. Физически и морально. Казим, Талгат и Башир, потные, довольные, с пустыми, блаженными глазами, поднялись с дивана, кряхтя и потягиваясь, как большие сытые коты. Они оставили на столе, среди пустых бутылок и затушенных окурков, толстую, небрежно смятую пачку купюр — доллары, как я мельком заметила. Я даже не стала вглядываться, сколько там. Тысячи, наверное. «На чай», как они говорили, или как благодарность за «хорошую работу». Башир, уходя, наклонился ко мне, взял за подбородок своими толстыми, влажными пальцами и поцеловал — не в щёку, а прямо в губы, грубо, властно, просунув свой толстый, шершавый язык мне в рот и укусив за нижнюю губу до хруста, пока я не вскрикнула — смесь боли и последней, уже автоматической волны удовольствия. Потом они ушли, пошатываясь, громко переговариваясь на своём гортанном языке, взрываясь хриплым смехом, обсуждая детали ночи, наверное. Их голоса затихли в коридоре, захлопнулась дверь.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым, громким храпом. На диване, укрывшись с головой тёмным одеялом, уже спал Ахмед. Его могучий торс, покрытый густыми волосами и блестящий от пота, мерно вздымался и опускался в ритме глубокого, алкогольного сна. Храп был раскатистым, властным, как и всё в нём.
Я лежала рядом с Маринкой на оставшемся свободном краю дивана, абсолютно пустая. Разбитая на молекулы. Но счастливая. Странным, вывернутым наизнанку, но абсолютно искренним счастьем. Всё тело ныло — каждая мышца, каждый сустав, каждая связка, от бёдер до шеи, даже кончики пальцев. Из меня всё ещё сочилось — медленная, тёплая, липкая смесь спермы (сколько её там теперь было, Господи), собственной смазки, пота и, возможно, каких-то других жидкостей. Оно оставляло влажные, неприличные пятна на простыне подо мной. Но это было приятное, победное, заслуженное опустошение. Как у марафонца, пересекшего финишную черту на последнем издыхании. Моя правая рука, словно сама по себе, независимо от воли, блуждала между моих ног, лаская опустошённую, но всё ещё дико, почти болезненно чувствительную киску. Каждое лёгкое прикосновение к распухшим, онемевшим губам, к перегруженному клитору, вызывало не оргазм, а слабые, отдалённые, эхо-спазмы, напоминания о тех землетрясениях, что прокатывались по телу всего пару часов назад.
«Настюха, — прошептала Маринка, наблюдая за мной в полумраке, подсвеченном только синим призрачным светом неоновой вывески. Её глаза в этом свете блестели, как у ночного животного. — Такое ощущение, что тебя не ебали целый год, а потом выпустили в заповедник с голодными львами. Ты… ты опустошила яйца четырём здоровенным ёбарям. Четверым! А тебе всё мало. Ты там рукой шаришь, как будто ищешь, не завалился ли куда ещё один член, случайно забытый. — Она тихо фыркнула. — Быть шлюхой… это не просто твоё призвание. Это твоя стихия. Родная. Ты в этом родилась и поняла это только сейчас».
Я только улыбнулась в ответ, слабо, не в силах вымолвить ни слова. Усталость сковала даже голосовые связки. Мы ещё немного полежали молча, потом заговорили о ерунде — её новые духи с каким-то экзотическим цветком, история о том, как она познакомилась с Талгатом на закрытой вечеринке у какого-то олигарха, смешной случай про то, как Ахмед на прошлой неделе чуть не устроил мордобой с каким-то узбеком из-за спора о качестве баранины. Её голос был монотонным, убаюкивающим. И я уснула. Прямо там, на этом липком диване, в этом гнёздышке, пропахшем спермой, дорогим табаком, мужским потом и грехом, закутавшись в угол того же одеяла, которое теперь было нашим общим, пропитанным всеми нашими запахами.
Утром, часов в девять, нас разбудил узкий, наглый солнечный луч. Он пробился сквозь щель в чёрных, плотных шторах, как луч прожектора в тюремной камере, и осветил весь масштаб разрушения. Беспорядок в комнате был сюрреалистичным: опрокинутые бокалы, окурки в тарелках с фруктами, смятые салфетки, пустые бутылки, забытая одежда. Горло у меня было сухим, как пергамент, голова — тяжёлой, тупой от похмелья, а между ног… между ног было ощущение, будто там прошёл не просто бульдозер, а целая бригада дорожных рабочих с отбойными молотками. Ноющая, глухая боль, странная опухлость, чувство растянутости и пустоты одновременно.
