Но я, сидя на Башире, не остановилась. Наоборот, освободив рот, я смогла сконцентрироваться. Всё моё существо свелось к работе бёдер. Они двигались теперь с силой и выносливостью, которых я сама от себя не ожидала, как у заведённой машины. Вверх-вниз, с круговыми движениями таза, сжимая и разжимая внутренние мышцы. Мышцы влагалища, накачанные до состояния стальных тисков, сжимали его член с такой силой, что он ахнул, и его глаза выкатились от неожиданного, слишком интенсивного наслаждения.
«Хорошая… ёбаная блядина… — выдохнул он, его лицо исказила гримаса, между наслаждением и болью. — Я давно… так быстро не кончал… Ох, шлюха, ты меня сейчас угробишь…»
Его тело затряслось в серии мощных, неконтролируемых спазмов. Он приподнял бёдра, вогнал себя в меня до самого упора, и третий за этот вечер поток спермы хлынул в моё влагалище, смешиваясь с тем, что уже было внутри от Ахмеда, создавая ощущение переполненности, избытка, протечки. Я кончала вместе с ним, в последний раз в этом раунде, чувствуя, как моё собственное тело выжимает из него всё до последней капли, как судорожные спазмы влагалища выдавливают последние струйки его семени. Мы замерли — он, тяжело дышащий подо мной, я, сидящая на нём, оба покрытые слоем пота, спермы, слюны и крема, оба с бешено стучащими сердцами, которые, казалось, вот-вот выпрыгнут из груди.
Я только начала приходить в себя, пытаясь поймать воздух, как меня резко перевернули. Талгат или Казим — я уже не различала — грубо поставил меня на четвереньки, в позу раком. Кто-то сзади, не церемонясь, снова вошёл в моё влагалище, уже размягчённое, переполненное, болезненно чувствительное. Это было больно, но боль тут же тонула в новой волне автоматического, животного удовольствия. Мой рот, открытый в беззвучном стоне, был снова занят. Член. Просто член. Впервые за весь вечер я с полной ясностью осознала, что не знаю, чей он. Ахмед? Один из молодых, уже восстановившихся? Мне было похуй. Абсолютно. И я, облизывая его, принимая его в горло, снова начала дико, судорожно кончать от одного только осознания этой полной потери себя, от этого безымянного, безликого использования.
Меня пускали по кругу. Следующий. Потом ещё один. Кто-то сзади, кто-то спереди, кто-то в рот. Члены, руки, голоса, вспышки камеры Маринки — всё сливалось в один непрерывный, мучительный и восхитительный поток. Я перестала думать, чьи члены я удовлетворяю. Перестала думать вообще. Я была просто отверстиями, дрожащей кожей, набором рефлексов. «Наказание» продолжалось. И в самой глубине этого ада, в этом полном самоуничтожении, я нашла то, зачем пришла: абсолютную, огненную свободу от самой себя.
Глава 7: Тосты и знак козы
Наступило затишье — не мирное, а тяжёлое, густое, как воздух после грозы. Мы лежали, раскинувшись на простыне, превратившейся в мокрую от пота, спермы и кремов карту наших битв. Дышали — не дышали, а ловили ртом воздух, как рыбы, выброшенные на берег. Груди вздымались, сердцебиение постепенно утихало с бешеного галопа до тяжёлой рыси. Потом, без слов, кто-то поднялся — кажется, Башир. Послышался звон стекла, шум льда, льющейся жидкости. Ритуал требовал продолжения. Мы поднялись, отряхиваясь, вытираясь краем простыни или просто рукой, и снова собрались за столом. Теперь похабные комментарии в мой адрес лились не рекой, а водопадом. Я была не просто центром внимания — я была его единственным источником, солнцем в этой порочной вселенной. Все взгляды, все ухмылки, все поднятые бокалы — всё было для меня. Я улыбалась, чувствуя странную, изломанную гордость. Да, я была королевой этого бала. Бала в борделе, на котором я была и гостьей, и угощением, и главным призом.
Ахмед, откинувшись в кресле, медленно поднял свой бокал с остатками коньяка. Свет от синей неоновой вывески «VIP» упал на его широкую, смуглую ладонь, высветив золотистые капли, прилипшие к стенкам стекла. Его другая рука по-прежнему лежала у меня на колене — не просто лежала, а будто врастала в кожу. Тяжёлая, тёплая, абсолютно властная. Пальцы время от времени сжимались — не до боли, но с такой недвусмысленной силой, что я каждый раз чувствовала чёткий, почти телеграфный сигнал: Я здесь. Ты никуда не делась. Ты под моей рукой. Ты — моё.
Он повернулся ко мне всем корпусом, отчего кожаное кресло громко скрипнуло под его весом. Его глаза, чёрные и пронзительные, блестели теперь не знакомой мне звериной злостью, а каким-то торжествующим, почти нежным удовлетворением. Голос, охрипший после криков, коньяка и команд, стал ниже, бархатнее, обрёл ту самую кавказскую, певучую протяжность, которая всегда появлялась у него, когда он чувствовал себя безраздельным победителем.
«Настюха…» — протянул он моё имя, смакуя каждый слог, будто пробовал на язык редкое вино. — «Ты ведь замужем, да? У тебя же муж дома, хороший, правильный муж?»
Я встретила его взгляд без колебаний. Спокойно. Уголки моих губ, распухших от поцелуев и укусов, дрогнули в лёгкой, почти вызывающей улыбке. Я поднесла к губам свой бокал — в нём была простая вода со льдом, — сделала маленький, медленный глоток. Вода была ледяной и чистой, дико контрастируя с тем, что творилось у меня внутри и снаружи. Горло саднило от стонов, от глубокого минета, от проглоченной спермы.
«Да», — ответила я тихо, но так чётко, что слово прозвучало, как щелчок замка.
Комната затихла. Даже фоновое дыхание парней, шуршание одежды, потрескивание угля в кальяне — всё стихло, замерло в ожидании. Все ждали продолжения этого странного, похабного катехизиса.
Ахмед наклонился ко мне ближе. Его густая, ухоженная борода почти коснулась моей щеки. Запах от него обволакивал теперь знакомой смесью: выдержанный коньяк, дорогие сигары, мужской пот и под всем этим — тёплый, животный мускус его кожи. Запах хозяина.
«А в жопу… — начал он медленно, растягивая слова, делая паузу после каждого, — …кавказцам… давала?»
Внутри всё сжалось в один тугой, горячий комок. Короткая, острая, как укол иглы, вспышка стыда — и тут же, не дав ей разгореться, её смыла горячая, волна гордости. Чёртовой, неприличной, животной гордости. Я не опустила глаз. Не отвела взгляда.
«Да», — сказала я ровно. И для пущей убедительности — коротко, уверенно кивнула.
Его пальцы на моём колене сжались сильнее — не больно, а одобрительно. Как похлопывание по плечу.
«А в пизду?» — следующий вопрос прозвучал быстрее, но с тем же выверенным, судебным спокойствием.
«Да».
Теперь уже все смотрели на меня — не как на кусок мяса, а с каким-то новым, оценивающим интересом. Башир наблюдал с ленивой, одобрительной ухмылкой, попыхивая сигарой. Рустам смотрел тяжёлым, неподвижным, голодным взглядом, будто взвешивая меня на невидимых весах. Молодые парни — с откровенным, почти мальчишеским восхищением, как смотрят на крутого гонщика или отчаянного трюкача. Я чувствовала их внимание каждой порой своей кожи — оно жгло, но уже не обжигало, а согревало.
Ахмед чуть наклонил голову набок, прищурился. Поза была почти что любопытствующей, как у кота, который играет с пойманной мышью, прежде чем съесть.
«А сперму кавказскую… — он сделал театральную паузу, — …пила? Глотала?»
Я медленно, нарочито чувственно провела кончиком языка по своей нижней губе. Я всё ещё ощущала там лёгкий, горьковато-солёный, специфический привкус — чужой, густой, пряный. Вкус победы и окончательного падения, смешанные в один коктейль.
«Да», — ответила я, и мой голос стал чуть ниже, охрипшим, с новой, бархатной хрипотцой. — «Очень вкусная. Пряная. Насыщенная».
На секунду — ровно на одну, отмеренную тиканьем невидимых часов, — в комнате повисла тишина. Такая густая, что стало слышно шипение углей в кальяне, далёкий гул музыки снизу, как шум океана за стеной.
А потом Ахмед рассмеялся.
Он рассмеялся не просто громко. Он рассмеялся победно, от всей своей могучей грудной клетки, от всей накопленной за вечер власти. Его смех был похож на раскат летнего грома: низкий, раскатистый, заполняющий собой всё пространство комнаты, вытесняющий саму тишину. Он поднял свой бокал выше, к свету, и янтарная жидкость заблестела в нём, как расплавленное золото, маленькое личное солнце в его руке.
«Так выпьем же!» — провозгласил он, и голос его звенел не просто торжеством, а настоящим ликованием. — «За Настюшку! За нашу белую русскую жемчужину! За самую послушную, самую ненасытную, самую открытую нараспашку замужнюю потаскушку, которую нам доводилось встречать! Которая и жопу, и пизду держит настежь для друзей, а рот — никогда не закрывает! За неё — и за то, что она нас сегодня всех, здоровенных мужиков, выдержала, выходила и не сломалась! За стальные мышцы её киски и железную волю её горла!»
Все загоготали — грубо, радостно, с каким-то почти братским, простодушным теплом. Бокалы зазвенели, коньяк плеснулся через края на стол. Ахмед чокнулся со мной первым — нарочито, специально, глядя мне прямо в глаза, бокал к бокалу.
«Пей, моя хорошая, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. В его глазах стояло что-то новое: не собственничество, а почти уважение. — Ты сегодня заслужила. Ты выиграла этот бой. Не мы тебя, а ты нас».
