О, это чувство! Оно никогда не приедалось, не становилось обыденным. Это было чувство окончательного завоевания, тотального заполнения, абсолютной покорности. Ощущение, как что-то чужое, огромное и неумолимое раздвигает твои внутренности, без спроса заявляя права на самое сокровенное пространство твоего тела. Он вошёл не спеша, но с неотвратимостью судьбы — одним длинным, плавным, глубоким движением, сопровождаемым влажным, смачным звуком. Я почувствовала, как его головка упирается в самую глубь, в чувствительную шейку матки, вызывая знакомую смесь лёгкой, щемящей боли и волны опьяняющего удовольствия. Я закрыла глаза, отдавшись этому потоку, позволив волне накрыть себя с головой.
Маринка в это время молча ходила вокруг нас, её iPhone был поднят, как факел, освещая нас резким, белым светом вспышки. Она снимала всё происходящее с разных ракурсов — крупно, общим планом, снизу. Вспышка на мгновение ослепила меня, и я зажмурилась, но это лишь обострило ощущения, добавив сюрреалистичности, публичности этому акту. Я была объектом. Экспонатом. И это знание жгло.
«Сейчас мы тебя, стерва, разъебём вдребезги! — зарычал Ахмед, начиная двигаться. Сначала медленно, выверяя каждый толчок, будто стараясь прочувствовать всё до последней капли, потом всё быстрее и размашистее, его таз с глухим шлепком бился о мои бёдра. — Запомнишь, как игнорировать Ахмеда! Запомнишь, как дразниться в шашлычной! Я выбью из тебя всю эту дурь! Всю эту гордость! Сделаю из тебя послушную, дрожащую дырку!»
Я не отвечала. Я не могла. Из моего горла вырывались только глухие, хриплые стоны, синхронные его ударам. Я принимала его яростные, почти злые толчки, чувствуя, как внутри меня всё сжимается в тугой, горячий, невыносимый узел желания, готовый вот-вот разорваться. Он трахал меня недолго, но с такой концентрированной, личной яростью, будто мстил за все три недели ожидания, за каждый момент сомнения. Каждый удар его таза о мои кости был звонким, каждый вход его члена — влажным, откровенным хлюпом, который, казалось, эхом отдавался в тишине, наступившей в комнате. Его «наказание» было стремительным и безжалостным. Он довёл себя до края за считанные минуты. С низким, звериным рыком, больше похожим на предсмертный стон, он вогнал себя в меня до предела, придавив моё тело к дивану всем своим весом, и замер. И я почувствовала первую порцию возмездия.
Горячий, невероятно обильный поток спермы ударил прямо в цель, в самую шейку матки. Это было не просто семяизвержение. Это было излияние. Густое, вязкое, обжигающее изнутри, заполняющее каждую складочку, каждую полость. Я чувствовала каждую спазматическую пульсацию его члена, каждое сокращение его яичек, выжимающих из себя содержимое с силой гидравлического пресса. И мой собственный оргазм накрыл меня сразу же, почти синхронно, как эхо. Он пришёл не сверху, не от клиторальной стимуляции, а из самой глубины, из того самого эпицентра, куда он сейчас изливал себя. Глубокая, тёмная, судорожная волна, которая заставила моё тело выгнуться неестественной дугой, оторвав лопатки от простыни, а из горла вырвался сдавленный, хриплый вопль, больше похожий на стон. Я кончала, впиваясь ногтями в его спину сквозь рубашку, чувствуя, как моё влагалище в ритме оргазма судорожно сжимает его член, выжимая из него последние, самые густые капли. Он застонал ещё раз, глухо, и рухнул на меня всей тяжестью, его пот горячими каплями падал на мою шею и грудь.
Едва он выскользнул из меня, мягкий, скользкий и опустошённый, оставив за собой ощущение душной, влажной пустоты, как меня подхватили другие руки. Сильные, цепкие, безжалостные. Это был Башир. Его массивное, волосатое тело с громоздким рокотом улеглось на диван, а меня, словно тряпичную куклу, водрузили сверху, наставив на его готовый, не менее внушительный член. Он был иным — короче, но невероятно толстым, с огромной, тупой, как молот, головкой. Я опустилась на него, чувствуя, как он с трудом, с хлюпающим звуком раздвигает стенки моего влагалища, всё ещё залитые спермой Ахмеда. Было тесно, почти болезненно от этой новой, давящей полноты, но невероятно, до головокружения приятно от этой новой формы заполнения, смешанной с остатками предыдущего.
«Ахмед!» — удивился Башир, его голос был хриплым от натуги и возбуждения. Он помогал мне, подбрасывая бёдрами, его огромные ладони сжимали мои ягодицы, впиваясь в плоть. — «Ты её что, не ебал? Почему она такая узкая, а?! Я думал, после тебя там будет, как в тоннеле метро после поезда, а она… блядь, как у девки-первокурсницы! Сжимает, как тисками!»
Эти слова, грубые и похабные, прозвучали для меня лучшим комплиментом, самой высокой наградой. Внутри всё сжалось от дикой, животной гордости и нового витка возбуждения. Упражнения, милые мои, — ликующе, почти истерично пронеслось в голове, пока я двигалась на нём вверх-вниз, нащупывая ритм, заставляющий его закатывать глаза, — они творят чудеса. Они помогут мне выдержать вас всех, и ещё десяток таких же мужиков. Я не сломаюсь. Я выдержу.
«Я… я делаю утреннюю зарядку, — выдохнула я, опираясь руками о его волосатую, потную грудь, чувствуя под пальцами жёсткие, курчавые волосы. — Для тонуса…» Так я вам и рассказала про мои секретные тренировки — достроила я мысленно, скалясь в усмешке, которую он, наверное, принял за стон удовольствия.
Башир засмеялся, и его живот подо мной затрясся жирной волной, добавляя к моим движениям странную, развратную вибрацию. «Умная шлюха! Знает, как угодить мужику! Люблю таких!»
И вот тогда начался настоящий, запланированный хаос. Пока я, обливаясь потом, скакала на Башире, нащупывая тот самый угол и темп, которые сводили нас обоих с ума, Талгат приблизился к изголовью дивана. Он встал на колени, его член, длинный, тонкий и с изящным изгибом, уже блестел от слюны или смазки на уровне моих губ. Не говоря ни слова, без какого-либо приглашения, он просто поднёс его к моему рту. Я открыла губы и приняла. Он был солёным, с лёгким привкусом мыла и пресной слизи прекума. Я заставила работать челюсть, язык, губы, стараясь контролировать рвотный рефлекс, когда он начал ритмично двигаться, проходя глубже в горло. Это была невероятно сложная задача — координировать движения бёдер, доставляющих удовольствие Баширу, и работу рта, удовлетворяющего Талгата, при этом ещё и пытаясь дышать в каком-то своём, сбивчивом ритме. Но адреналин, боль, алкоголь и всепоглощающая похоть творили чудеса. Каким-то чудом получалось.
А через секунду, пока я была занята этим, я почувствовала холодное, скользкое прикосновение к своему анусу. Пальцы. Несколько пальцев. Они густо смазали что-то холодное и липкое — аптечный лубрикант или тот самый обезболивающий крем — вокруг моего никогда не бывавшего расслабленным сфинктера. Потом один, а за ним почти сразу и два пальца вошли внутрь, растягивая, готовя, вызывая знакомое жжение и чувство противоестественного вторжения. Это был Казим. Он, без лишних слов, без намёков на нежность, пристроился сзади. Когда его пальцы показались, что подготовки достаточно, он направил головку своего члена (он был средней толщины, но очень твёрдый) к растянутому отверстию. Острая, режущая боль, холодная, как лезвие, пронзила меня, когда головка преодолела сопротивление. Я замычала, заглушая звук в члене Талгата, от смеси шока, боли и какого-то извращённого, глубокого удовлетворения. Он вошёл полностью, и ощущение чудовищной, неприличной полноты охватило меня.
И вот я была насажена на три члена одновременно. На Башире — во влагалище, чувствуя его раздавливающую толщину. На Казиме — в заднем проходе, с ощущением разрыва и неестественной наполненности. И на Талгате — во рту, где он задавал ритм, которым я почти задыхалась. Меня буквально разрывало на части. Физически. Возникало чувство, что моё тело, эта хрупкая оболочка, вот-вот не выдержит, лопнет по швам от внутреннего давления, от того, как меня растягивают в разные стороны. Боль от анального проникновения смешивалась с глухим, глубоким удовольствием от вагинального и странным, унизительным кайфом от орального обслуживания, где я была всего лишь инструментом, «глубокой глоткой». Но сознание, уже оторванное от берегов, не цеплялось за боль. Оно плавало в мутном, горячем океане невероятного, запредельного ощущения. Ощущения полной утилизации. Я была вещью. Инструментом. Набором обслуживающих отверстий. И в этом не было ничего, кроме освобождающей истины. Их грубые выкрики, смешанная брань на русском и гортанном родном языке, одобрительные стоны Маринки, продолжавшей снимать, её возгласы вроде «Да, вот так, сучка, принимай!» — всё это сливалось в один сплошной, животный, возбуждающий гул, саундтрек к моему разрушению.
«Да, сука, принимай! Всю нашу злость! Всю нашу сперму, которую ты заслужила!» — рычал Ахмед, наблюдая со стороны, его руки сжимали и разжимались.
«Узкая шлюха! Держи! Сожми свои дыры покрепче, чувствуешь, как он в тебя входит?!» — поддакивал Башир снизу, его лицо было багровым от натуги.
«Кончаю! Ёб твою мать, сейчас кончаю!» — застонал Талгат, и его движения стали хаотичными.
Первыми не выдержали молодые. Талгат, чей член был у меня во рту, издал сдавленный крик, его бёдра дёрнулись в последнем, судорожном толчке, и тёплая, густая, откровенно горькая сперма хлынула мне в горло, обжигая пищевод. Я проглотила, почти не задумываясь, не переставая двигаться на Башире, чувствуя, как жидкость скользит вниз, в желудок, становясь частью меня. Почти сразу Казим, чьи толчки в мою задницу стали резкими, отрывистыми, кончил. Я почувствовала знакомое пульсирующее тепло, разливающееся в моей прямой кишке, и его член, сделав несколько последних спазмов, затих. Их тела обмякли, они отстранились, тяжело и шумно дыша, потные, с пустыми, удовлетворёнными глазами.
