Спала она и в эту ночь совсем раздетая. Даже если на попе лежала легчайшая ткань ночнушки, боль усиливалась. Рубцы жесточайше саднили. Что с нею происходило во сне, она не помнила и не знала. Но просыпаясь пару раз среди ночи, замечала смятую и сбитую в ком простынь, сырую в некоторых местах - то ли от пота, то ли от того, что из-за непонятных чувств во сне она текла.
Утром женщина проснулась вся в поту. Подушка сырая. Под грудями мокро. И сырые волосы разметались по плечам и поперёк кровати, свисают почти до полу. В ягодицах ещё чувствуется пронизывающая до самой глубины режущая жгучая боль.
Дел уже почти не оставалось. Что было на виду, всё уже было убрано и исправлено. После лёгкого завтрака она пошла к Валентине, и вместе с нею, вооружившись садовыми ножницами, отправилась пополнять запас прутьев. Оказалось, выбрать пригодный для розги прут - не такое уж простое дело. Он должен быть изначально гибким, прямым, и не "прошитым" сучками. Для этого годились молодые побеги, ещё зелёные, не успевшие потемнеть, но выросшие на достаточную длину.
Весело переговариваясь, женщины возвращались домой с двумя вязанками свежих розог. Теперь их следовало замочить до такого состояния, чтоб они тонули.
- Побаливает? - сочувственно спросила Валентина, видя как Нина оттягивает подол сарафана чтобы он не касался ягодиц.
- Есть ещё. До вечера пройдёт. Может, получится повторить завтра? В течении дня?
- О, я чуть не забыла! Завтра мне надо будет уехать в город. Думаю, самым последним вечерним автобусом, это в восемь вечера.
- У меня уже здесь дел нету, так что давай-ка поедем вместе.
Вместо какого-то ответа Валентина вдруг обняла Нину, крепко-крепко, и впилась ей в губы долгим жадным поцелуем.
- Прости. Если... - она не договорила, ослабляя объятия.
- Что ты! Так меня ещё никогда не целовали! - и Нина с жаром обняла Валю. И обе женщины вновь слились в ненасытных раскалённых поцелуях.
Целовались они пока не выдохлись. Нина даже приплясывала от чёса где-то в глубине вульвы. Она даже почуяла сырость между ляжками. Чем это может закончиться? Да какая разница! Рука Валентины уже приподнимала на Нине сарафан, пробиралась к ней под подол, готовая взять её за попу. Нина, даже не осознавая этого, а лишь чуя внутренним чутьём, заранее задвигала попой, предвкушая, как любимая подруга станет тискать и обжимать её ягодицы.
Женщины разорвали объятия как-то одновременно. Некоторое время смотрели друг на дружку совершенно обезумевшими взглядами. Наконец просто обнялись. У Валентины были ещё кой-какие дела. Очевидно, не пришло ещё время чтобы им обеим вот так разом, с ходу, и броситься словно в омут, заняться настоящей любовью прямо там, где стоишь, чуть ли не сходя с места.
От нечего делать Нина нарезала несколько прутьев, по "стандарту" близким к розгам, как учила её Валентина. В сарае положила на козлы широкую доску, и принялась отрабатывать правильные движения при сечении. Так, чтобы прут резко "чиркал" при мгновенной протяжке и оставлял на доске заметины, а сам бы почти не ломался. Ну разве что он начинал "мочалиться" от конца, и всё дальше и дальше. За этим делом даже стала незаметнее боль.
Размочалив все прутья, Нина осталась более-менее довольна. Даже не вымоченные, они держались достаточно долго, при взмахах издавали громкий певучий свист, и было видно, как резко и хлёстко щёлкали они по доске, оставляя на ней хорошо заметные полоски.
Пока солнце ещё было не слишком низко, Нина решила позагорать. Выбрала местечко между кустами, где с другой стороны её скрывала баня, и ни откуда нельзя было что-то увидеть. Расставила там раскладушку, сняла сарафан, и блаженно улеглась на живот, полностью раздетая.
Но изнутри какое-то НЕЧТО всё время подталкивало её к деятельности. Она опять срезала несколько прутьев и стала тренировать руку на сечении.
За этим занятием её и застала неожиданно зашедшая Валентина. Одобрив, что в целом получается отлично, она лишь подкорректировала, в какой момент времени какое движение какой частью руки следует начинать, и при каком резче получается оттяжка.
- Ну, значит завтра утром у меня, - она напоследок обняла Нину, и поцеловала - долго, жарко и смачно.
Ночью Нине снились какие-то и сладостные, и в то же время непонятные, сюрреальные сны. Это скорее были какие-то безумные завихрения разума, полубред, рвущиеся из глубин неосознанного обрывки желаний, недоступные осмыслению, которые невозможно ощутить физически, а тем более понять, связать в целое - настолько они были противоречивы. Иногда, полупробуждаясь, она долго смаковала момент, на котором сон закончился, и засыпала, желая увидеть нечто подобное. Женщина извивалась на животе пышущим жаром обнажённым телом, сминая простыни и зарываясь в подушки, стонала и вскрикивала, тут же на мгновение теряя сон, и опять проваливалась как в яму в эту череду отрывочных видений.
Проснувшись, Нина достаточно долго ворочалась и извивалась на разворошённой постели. Всё тело горело. Между ногами ощущалась липкая сырость. Сбитая простыня также сырая и липкая в некоторых местах. Как она текла во сне!
- "Хоть стели одноразовую впитывающую пелёнку!" - подумалось ей. И женщина поскорее бросилась приводить себя в порядок. Ополоснула пылающее лицо холодной водой, хорошенько подмылась, и, набросив сарафан на голое тело, почти не завтракая, со всех ног побежала к Валентине - на порку.
Та явно дожидалась её. Уже была выдвинута на середину конструкция из скамеек, рядом - бак с прутьями, ещё давнишними - новые только начали размачиваться. Женщины расцеловались. Валентина сказала, что, раз они уезжают, и когда там ещё вернутся, то она также хочет, чтобы её сегодня хорошенько постегали.
- Вот и проверим, как хорошо ты натренировала руку, - смеясь, добавила она.
Ещё больше обрадованная Нина тут же сняла навыверт сарафан, и буквально бросилась на скамейку. Улеглась на живот, поправила под собой сложенное толстое одеяло, вытянула руки вперёд. Её широкая попа, удобно выпяченная вверх, расплывшись киселём, несколько обвисала с краёв скамьи. Волосы она в спешке забыла прибрать, и они, рассыпавшись, свесились до полу. Ай, да и шут с этим!
- Ну-с, сколько сегодня желаешь, голубушка? - с улыбкой спросила её Валя, обматывая ей запястья толстенной грубой верёвкой.
- А, давай сто тридцать пять! - бесшабашно мотнула головой Нина. Как ей хотелось, чтобы прут в руках Валюши подольше полосовал её и без того ещё болевшую попу! Получить новую, и куда более сильную боль поверх ещё не прошедшей старой, и чтобы Валя накладывала ей всё новые и новые жгучие как кипяток рубцы на не совсем поджившие прежние - сейчас виделось для Нины пределом кайфа.
- Ну, смотри! Пока привязываю, подумай. Попка у тебя вон как разрисована, совсем недавно ты получила крепко и немало, и сегодня хочешь полную дозу, - говоря так, Валя с силой натянула Нину за обвязанные верёвкой ноги, и прикрутила их к скамье.
Туго привязанная Нина глубоко вздохнула и расслабила мышцы ягодиц. Валя протянула прут через кулак.
- Как? Не передумала? Через пять секунд будет уже поздно что-то говорить.
- Нет. Сто тридцать пять, - и Нина зарылась лицом в подушку. Тело у неё вмиг взмокло от пота. Что это было, в предвкушении желанной боли от любимой или от волнения и неосознанного естественного страха перед болью, она уже понять не могла.
- Валюш, одна только просьба. Разденься, а? Секи меня голой, - вдруг попросила она подругу.
В глазах Валентины сверкнул озорной огонёк. Она в момент содрала с себя выгоревшее на солнце дачное платье, так же быстро с неё слетел бюстгальтер, скользнули вдоль ног и упали трусы. Стоя возле скамейки во всём обнажённом великолепии, босиком, Валя приметилась, и замахнулась розгой.
Прут прошёлся по обоим ягодицам. У Нины сверкнуло в глазах от резкой обжигающей боли - именно такой, о какой мечтала её душа этой ночью. Сейчас, и ещё после нескольких проходов розги, делающихся всё более хлёсткими и болезненными, она удержалась от криков. Но на шестом или седьмом нахлёсте не выдержала, и разошлась долгим поросячьим визгом. Но Валентина и не сбавила темпов порки. Прут с такими ж интервалами равномерно продолжал полосовать пухлые широченные Нинины "подушки". Женщина сжимала попу, юлила, качала и вздёргивала ею. Вид того, как она "играет" попой, только добавлял Валентине азарта. И она с весёлым задором резко и хлёстко настёгивала по этой словно танцующей попке.
Утопая лицом в подушке и зажмурив глаза, Нина орала теперь безостановочно. И когда розга гуляла по попе, и когда порка ненадолго приостанавливалась если следовало взять новый прут. Вульва у неё сжималась и пульсировала, прямо-таки плясала в такт ударов лозы. В самом низу в глубине живота крутились неуловимо-приятные потоки. Она снова текла! Да ещё как! Впрочем, не менее текла и Валентина, усердно стегавшая её.
- Кричи, голубушка, кричи. Пока кричишь, я вижу что ты жива и в сознании, - приговаривала Валя.
И Нина усердно орала - благим матом, с уже охрипшим горлом. Даже тогда, когда Валя, выдав ей все сто тридцать пять ударов, начала отвязывать её.
Уже освобождённая от верёвок, Нина ещё некоторое время лежала и вскрикивала, стонала и охала. Валентина не торопилась. Помогла подружке подняться, сама обтёрла ей насквозь промокшие волосы между ног, проводила на свою постель, и пока та отлёживалась, сама устроилась рядышком. Трогала кончики отдельных волосков у Нины между бёдрами, и торчащими из разреза в середине попы. И той стало так приятно, что на время даже притупилась острая и жгучая раздирающая боль. Она в свою очередь стала гладить Валю по внутренним сторонам бёдер, несколько проникла пальцами во вмиг запульсировавшую вульву.
Дальнейшего развития их взаимные ласки опять не получили. Нина встала с кряхтеньем и оханьем.
- Пошли, Валюш. Розги заждались. А то опять принесёт кого нелёгкая.
