Маринка, кружась, прильнула ко мне так близко, что её губы коснулись моего уха. Её голос, неожиданно чёткий и ледяной, прорезал грохот басов, как удар хлыста по обнажённой коже:
«На меня сегодня не рассчитывай. Только ты. Четверо. Все четверо будут тебя сегодня ебать. Именно так Ахмед и задумал. Это наказание. За три недели игнора. За сегодняшнюю дерзкую игру в его же шашлычной. За то, что заставила его нервничать, сомневаться, проигрывать в споре, а потом — выиграла для него пари. Он в ярости. И в диком, бешеном возбуждении. Он хочет стереть тебя в порошок. Хочет, чтобы ты вышла отсюда с одним-единственным знанием, вбитым в твою плоть и в твой мозг: кто здесь хозяин. Кто решает, когда и как тебя трахать. И сколько для этого нужно мужчин».
Мой танец захлебнулся. Ноги на мгновение превратились в вату, я споткнулась о неровность липкого пола, и только цепкая рука Талгата, мгновенно подхватившая меня под локоть, удержала от падения. Четверо. Слово прозвучало в голове с металлическим звоном. Четверо незнакомых, сильных, явно не обременённых сентиментальностью мужчин. Их образы всплыли перед глазами: Ахмед — массивный, властный, Башир — тяжёлый, жадный, Казим и Талгат — молодые, голодные, с острыми взглядами. Одновременно? По очереди? Во всех дырках сразу? Мозг, затуманенный коньяком и волнами похоти, которые поднимались с каждым защищающим жестом «охранников», с каждым мысленным взглядом, брошенным на нас сверху, из VIP-лона, пытался оценить масштаб, осознать реальную физическую опасность. Возможность быть не просто использованной, а попросту разорванной, испорченной, сломанной. Но вместо паники этот ледяной ужас лишь подлил масла в тлеющий внутри огонь, раздув его до размеров всепоглощающего лесного пожара. Моё тело вынесло вердикт раньше разума. Оно ответило мгновенной, постыдной, обильной влажностью, таким сильным спазмом желания внизу живота, что я едва сдержала стон. Влажное, пульсирующее нутро требовало заполнения. Чем больше, тем лучше. Чем грубее, тем вернее. Чем беспощаднее, тем полнее. Оно жаждало своего собственного уничтожения.
«Мне… — я сделала судорожный, глубокий вдох. Воздух пах потом, дешёвой парфюмерией, пивом и абсолютным, беспримесным запретом. — Мне сегодня… с самого утра… до чёртиков хотелось ебаться. Так, чтобы забыть, как меня зовут».
Маринка засмеялась прямо мне в ухо — её смех был звонким, похабным, полным глубочайшего понимания и солидарности падших созданий. «Вот и отлично! Значит, вы друг друга стоите. Идеальное совпадение интересов. Две блудницы в самом эпицентре ада, который сами для себя и выбрали. Ну что, поехали дальше?»
И мы снова пустились в пляс, но теперь это был уже не просто танец. Это был ритуальный трепет, подготовка к жертвоприношению. Движения стали более раскованными, почти вызывающими. Я ловила на себе взгляды Казима и Талгата, бросала им короткие, дразнящие улыбки, чувствуя, как их напряжение передаётся мне по воздуху.
Пикантность, остроту ситуации довершало одно стойкое, навязчивое знание, которое сидело где-то на задворках сознания, как заноза: где-то здесь, в этом полумраке, среди мельтешащих, анонимных тел, могли быть знакомые. Соседка тётя Люда, выгуливающая свою взрослую дочь. Бывшая одноклассница, которую я не видела десять лет. Жена коллеги Стаса, с которой мы пару раз пили кофе на кухне во время корпоратива. Они могли увидеть меня. Увидеть Настю, замужнюю женщину с тихой репутацией, как на неё глазеют эти двое кавказцев, как её грубо ощупывают в толпе чужие руки, а она не только не сопротивляется, а, кажется, получает от этого удовольствие. Но яркий, почти вульгарный макияж (в дамской комнате я не удержалась и подвела глаза угольно-чёрным, создав эффект smoky eyes, добавила тёмной помады), вызывающая, чуть растрёпанная причёска, и это платье, обтягивающее каждый изгиб, были не просто одеждой. Это была маска. Доспехи. Алиби. Под этим нарядом, под этим гримом я была не Настей. Я была кем-то другим. Анонимной, распутной, жаждущей тварью, пришедшей на своё заслуженное, добровольное «наказание». И это знание освобождало. Оно сбрасывало последние, невидимые цепи, разрешало отдаться потоку полностью, без оглядки. Я закинула голову, подставив горло мерцающим вспышкам света, и позволила волне басов и похоти унести себя туда, где не было ни прошлого, ни будущего, а только жгучее, пульсирующее «сейчас».
Глава 6: На диване. Наказание в действии
Примерно через час, когда ноги уже ныли от неудобных шпилек, а в голове от смеси коньяка, настойки и грохота музыки стоял густой, ватный туман, нас снова позвали наверх. Маринка получила смс от Ахмеда, вибрировавшее, как разряд тока: «Хватит там трясти сраками, шлюхи. Пора по делу». Сообщение было коротким, как приговор.
Мы вернулись в VIP-комнату. Воздух здесь за это время стал ещё плотнее, тяжелее, словно его можно было резать ножом. Он был насыщен едким дымом от сигар Башира, сладковатой тяжестью дорогого парфюма, резкой нотой мужского пота и тем самым острым, животным запахом неразряженного желания, который висел, как туман, опьяняющий и пугающий. Мы снова заняли места за столом, но теперь это была уже чистая формальность. Башир, пыхтя, налил всем из пузатого графина по стопке мутной, желтоватой жидкости, от которой пахло травами, анисом и спиртом, вышибающим дух. «За здоровье! За удачную охоту и добычу, которая сама ложится под нож!» — провозгласил он, и его маленькие глазки блеснули. Мы выпили. Настойка обожгла горло, как расплавленный металл, но через секунду разлилась по жилам благодатным, всепоглощающим теплом, смывая последние остатки робости, стыда, да и просто вменяемого сознания. Теперь всё было просто.
Башир уже не просто ласкал — он владел. Его правая рука, огромная и волосатая, прочно устроилась у меня между ног под платьем. Два толстых, шершавых пальца, смазанные моей же влагой, легко, без сопротивления, скользнули внутрь, до самых суставов. Они не просто находились там — они двигались, растягивая, исследуя каждую складку, с неприкрытым, грубым любопытством. Большой палец упирался в клитор, давя на него не лаской, а требованием, с такой силой, что белые искры вспыхивали перед глазами, и я впивалась зубами в собственную губу, чтобы не закричать. Я сидела, развалившись на стуле, в непристойно-открытой позе, и поочерёдно целовалась взасос — то с Ахмедом, чей поцелуй был горьким от коньяка и какой-то тёмной, копившейся злости, то с Баширом, от которого пахло жареным мясом, дорогим табаком и простой, мужицкой силой.
Краем затуманенного зрения я видела, как Казим и Талгат наблюдают за этим. Они уже не просто смотрели. Они были готовы. Ширинки их дорогих брюк были расстегнуты, и в их руках, двигавшихся медленно, почти лениво, были их члены. В полумраке, под синим светом неона, они казались не просто эрегированными, а некими темными, внушительными орудиями, живыми и самостоятельными. Их взгляды, тяжелые и горячие, скользили по мне, по моему лицу, груди, месту, где под тканью работала рука Башира.
Маринка, видя, что точка кипения достигнута, с деловитым, почти профессиональным видом встала. Вместе с молодыми парнями, которые на мгновение оторвались от своего занятия, она быстро и эффективно преобразовала угол комнаты. Большой угловой диван, массивный и мягкий, со скрипом пружин был разложен в полноценное спальное место. Кто-то (видимо, Талгат) принёс из гардероба свернутую чистую простынь — белую, почти стерильную на вид, резко контрастирующую с окружающей обстановкой. Ею застелили диван, тщательно расправляя углы. Сверху бросили пару диванных подушек в чёрных шёлковых наволочках и большое, тёмное, мягкое одеяло. Она работала молча, быстро, как опытная горничная в дорогом борделе, подготавливая ложе для главного действа. В её движениях не было ни стыда, ни смущения — лишь холодная, расчётливая эффективность и какое-то странное, почти материнское участие, как будто она заботилась о том, чтобы её подруге было… удобно во время надругательства.
«Ну что, принцесса, готовься принимать гостей, — бросила она мне, отряхивая руки. В её голосе, помимо привычной ехидны, прозвучала густая, неподдельная, чёрная зависть. — Тебе сегодня выпал джекпот. Четверо. Все здоровые, злые и голодные. Я бы на твоём месте… да я бы уже молилась всем богам, чтобы они меня не порвали на тряпки. Или молилась, чтобы поскорее начали».
Ахмед, не дожидаясь дальнейших приглашений, встал. Его движение было резким, полным нетерпения. Он грубо сдёрнул меня со стула, так что я едва успела встать на ноги, и почти швырнул на этот импровизированный алтарь. Я упала на спину, и прохлада чистой простыни под огненной кожей была поразительно приятной. Он был на мне мгновенно — вся его масса, смесь твёрдых мышц и тяжёлого жира, обрушилась сверху, придавив, вытеснив воздух из лёгких одним долгим выдохом. Его губы снова нашли мои, и этот поцелуй был уже не просто жадным — он был злым, карающим, с укусами, которые оставляли на губах вкус крови. Я обвила его ногами, сцепила ступни на его пояснице, чувствуя сквозь тонкую ткань брюк твёрдый, огромный бугорок, который упирался прямо в эпицентр моего возбуждения, в самую середину мокрой, пульсирующей щели, вызывая грубое, раздражающе-приятное трение.
«Наконец-то, — простонала я ему прямо в рот, мои руки впились в его широкую спину, в шёлк рубашки, сминая ткань, пытаясь вцепиться во что-то осязаемое. — Кончай эти разговоры… Трахай уже… Докажи, что ты тут хозяин…»
Он расстегнул ширинку, не отрываясь от поцелуя, его движения были резкими, неловкими от спешки. Я помогала ему, дрожащими, предательски возбуждёнными пальцами отстёгивая ремень, пуговицу, молнию, чувствуя, как под тканью что-то мощное и живое рвётся наружу. Он освободил свой член — и даже сейчас, в этом тумане желания и алкоголя, у меня перехватило дыхание. Он был монументальным. Тёмным, весь в рельефных, набухших венах, с огромной, тёмно-багровой, почти лиловой головкой, которая уже сочилась прозрачной, блестящей каплей. Он направил его к моему входу, и я, помогая рукой, впустила его внутрь себя, чувствуя каждую неровность, каждую пульсацию.
