«А вот и наша красавица!» — прогремел голос Ахмеда, низкий, хриплый, перекрывающий даже приглушённый гул снизу. Он шагнул вперёд, и его огромные руки с силой притянули меня за талию, впиваясь пальцами в открытую кожу спины. «Наша непослушная жена чужого мужа! Которая умеет ебаться, как оторванная, но при этом любит поиграть в кошки-мышки! Заставляет ждать!»
Его губы налетели на мои без прелюдий. Поцелуй был властным, слюнявым, актом агрессивного мечения. Его язык, грубый и настойчивый, немедленно вторгся в мой рот, вытесняя воздух, заполняя всё пространство. Он пах выдержанным коньяком с нотами дуба и ванили, дорогими сигарами и чем-то глубинным, животным — чистым, концентрированным тестостероном, от которого кружилась голова. Я ответила почти рефлекторно, чувствуя, как моё тело прижимается к его твёрдому животу, а через тонкую ткань его брюк упирается в меня его явное, массивное возбуждение.
Оторвавшись, он даже не взглянул мне в лицо. Его внимание было приковано ниже. Быстрым, грубым, лишённым всякой эстетики движением он задрал подол моего платья до самого живота, обнажив меня полностью.
И вся комната увидела. Увидела абсолютную наготу. Бледную, гладкую кожу бёдер, округлость ягодиц, и тот самый смуглый, аккуратно подстриженный треугольник между ног, который уже предательски поблёскивал влагой в синеватом свете неона.
На мгновение воцарилась тишина, которую тут же взорвал рёв. Не просто смех — а рёв торжествующей, похотливой стихии. Башир захохотал так, что его живот затрясся, а сигара едва не выпала из мясистых пальцев. Казим и Талгат, молчавшие до этого, заулюлюкали, захлопали, их глаза, прежде холодные, вспыхнули алым, хищным огнём. Маринка визжала от восторга, подпрыгивая на месте.
«Ну, Ахмед!» — попыталась я изобразить слабый протест, скрестив руки на груди. Но голос мой звучал фальшиво, а в нём явственно читалась та самая, глупая, постыдная гордость. Я стояла посреди этого логова с задратым платьем, выставленная на всеобщее обозрение, как товар на аукционе. И это знание — что я предмет их вожделения, ставка в пари, живое доказательство чьей-то власти — жгло кожу жарче любого прикосновения.
Толстяк Башир, отдышавшись, с трудом поднялся с трона и, подойдя, с размаху хлопнул Ахмеда по плечу. «Ну, брат! Ты победил! Такая послушная шлюшка! Без ничего, голая, как гусыня! Прямо под платьицем! Ты её хорошо выдрессировал, респект!»
Ахмед выпрямился, приняв вид сановника, принявшего дань от покорённой провинции. На его лице играла горделивая, самодовольная улыбка. «Воспитание, брат. Всё дело в правильном воспитании и понимании иерархии. Она умная. Знает, кто её хозяин. Ну что, — он обвёл взглядом комнату, — девчонки, прошу к нашему скромному столу! Наше царское угощение ждёт! А то шлюха, наверное, проголодалась — целый день, поди, только языком мужа своего кормила!»
Грубый хохот снова прокатился по комнате. Меня усадили в центр самого большого дивана, между Ахмедом и Баширом. Маринка, не дожидаясь приглашения, устроилась между Казимом и Талгатом, моментально запрыгнув последнему на колени с игривым, но хриплым смехом.
Начался пир. Но это была не весёлая попойка, а ритуал, прелюдия к главному жертвоприношению. Тосты лились рекой, каждый — похабнее предыдущего, полные откровенной, грубой чувственности.
«За узкие пизды, которые умеют быть щедрыми!» — провозгласил Ахмед, поднимая бокал с тёмно-янтарным коньяком. Все с шумом чокнулись. Я сделала большой глоток — жидкость обожгла горло, но приятное, разливающееся тепло немедленно смягчило внутреннюю дрожь.
«За послушных жён, которые знают своё настоящее место — под мужиком, а в идеале — под несколькими сразу!» — рявкнул Башир. Его толстая, покрытая тёмными волосами рука тяжёлой гирей легла мне на колено, а затем, без стеснения, полезла выше, под подол платья. Его грубые пальцы нашли край лобковых волос и принялись мять нежную кожу, щипать, вызывая резкие, смешанные с болью всплески удовольствия.
«За то, чтобы спермы в запасе всегда хватало на всех красавиц!» — выкрикнул Казим, и комната снова взорвалась ржанием и стуком кулаков по столу.
Ахмед и Башир не церемонились. Правая рука Ахмеда обвила мою шею, властно притягивая к себе для очередного слюнявого, глубокого поцелуя, в то время как левая скользнула под ткань платья спереди, с силой сжала грудь, а большой палец принялся тереть сосок через тонкий кашемир, пока я не застонала у него в губах. Башир, тем временем, обхватив меня за талию своей другой рукой, прижимал к своему боку, а его свободная ладонь мяла вторую грудь, его пальцы щипали сосок с такой силой, что я вздрагивала и выгибалась, непроизвольно прижимаясь к его массивному, твёрдому боку.
Я пила, почти не отставая от них. Коньяк, запиваемый ледяным гранатовым соком, смешивался внутри в коктейль из огня и льда. Но настоящий пожар бушевал глубже — пожар стыда, странной гордости и всепоглощающей похоти, который пожирал всё на своём пути. Я перестала притворяться. Я сидела, нарочито раздвинув бёдра ещё шире, позволяя толстым, влажным пальцам Башира свободно странствовать в самой интимной зоне. Я чувствовала, как его указательный палец, грубый и уверенный, проводит по всей длине моей щели, собирая обильную влагу, а затем с нажимом втирает её в пульсирующий клитор, вызывая у меня сдавленные, хриплые стоны, которые терялись в общей какофонии.
Я поворачивала голову, чтобы впиться губами то в губы Ахмеда, горькие от табака и алкоголя, то в мясистые, влажные губы Башира, чей толстый, настойчивый язык заполнял мой рот, заставляя давиться и одновременно бешено возбуждаясь. Краем глаза я видела, как Казим и Талгат наблюдают за этим спектаклем. Они не смеялись теперь. Их лица были напряжёнными, взгляды — пристальными, тяжёлыми, как свинец. Их руки нервно поглаживали явственные выпуклости в дорогих брюках, и в их глазах читалось уже не просто любопытство, а голод. Звериный, нетерпеливый голод, ждущий своего часа.
Маринка, тем временем, уже расстегнула ширинку Талгату и, не скрываясь, работала над его членом уверенной, быстрой рукой, при этом страстно целуясь с Казимом, её прерывистые стоны и смешки вплетались в общий гул.
Комната превратилась в маленькую, душную вселенную, где царил свой закон. Воздух был насыщен запахом алкоголя, пота, возбуждения и предвкушения насилия. Звон бокалов, похабные шутки, хриплое дыхание, влажные звуки поцелуев — всё это сливалось в один непрерывный, нарастающий гул, предвещающий скорый и неминуемый взрыв. Я была в эпицентре этого буйства. И каждая клетка моего тела, преданная и развращённая, жаждала, чтобы этот взрыв произошёл как можно скорее.
Глава 5: Танцы и откровение
«А может, мы немножко потанцуем?» — предложила Маринка, явно заскучавшая за столом и вытирая липкие пальцы о бархатную салфетку с довольной, хитрой ухмылкой. — «Освежимся? А то тут уже прям душно становится, воздух греется, а мужики от тебя, Насть, уже не просто дымятся — скоро в открытом горении перейдут!»
Казим и Талгат, будто ждавшие только этого сигнала, вскочили с мест синхронно, как по команде. Их движения были резкими, полными скрытой энергии. «Сопровождаем красавиц», — бросил Казим, его голос был едва слышен сквозь гул, но взгляд говорил яснее любых слов. Он жаждал действия, близости, разрядки.
Мы спустились обратно в ад. Танцпол встретил нас стеной звука и тела. Музыка здесь была не просто громкой — она была тотальной, физически ощутимой. Глухой, трясущий пол бас вибрировал в костях, в зубах, в заполненных жидкостью полостях тела, вызывая странный, почти болезненный резонанс где-то в самой глубине таза. Воздух был густым от испарений, вспышки стробоскопов дробили реальность на резкие, не связанные между собой кадры: мелькающее лицо, открытый рот, взмах руки, блеск мокрой кожи.
Мы с Маринкой влились в массу, начали двигаться. Наши тела, не сговариваясь, нашли общий, примитивный ритм. Я закрыла глаза, позволив музыке вести меня, чувствуя, как мышцы расслабляются и напрягаются в такт. Маринка танцевала рядом, её серебристая «чешуя» ловила и отражала каждый луч света, ослепляя, как диско-шар. Молодые кавказцы не присоединились. Они встали вокруг нас, образовав живую, подвижную ограду. Они не танцевали. Они охраняли. Их позы были расслабленными, но глаза непрерывно сканировали толпу, а тела были всегда повернуты к нам, блокируя пространство.
В толчее, в этом вареве из тел и пота, чужие руки то и дело находили меня. Наглые, быстрые, анонимные прикосновения в полумраке: ладонь, скользнувшая по моему бедру, пальцы, впившиеся на секунду в талию, чье-то твердое, настойчивое бедро, прижавшееся сзади. Каждый раз, прежде чем успевал включиться инстинкт отторжения или хотя бы осознание происходящего, появлялась тень. Казим или Талгат возникал между мной и незнакомцем, его тело становилось барьером. Их действия были грубыми, эффективными и молчаливыми: резкий толчок плечом, железная хватка за запястье, короткое, недвусмысленное слово, брошенное на своем языке, от которого пьяные ухмылки слетали с лиц, сменяясь испугом и поспешным отступлением. Меня охраняли. Не как даму, а как ценную, хрупкую и очень желанную собственность, которую не подпустят к посторонним. Ощущение было двойственным: с одной стороны — унизительное чувство вещи, с другой — пьянящее, глубоко животное возбуждение от этой демонстрации силы и права владения. Я принадлежала им. По крайней мере, на эту ночь. И они не позволили бы никому другому прикоснуться.
