Вся похотливая дремота, весь жаркий туман моментально испарились, сменившись леденящим, пронзительным ужасом. Я замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как Макс резко выдернул член, как Артем отпрянул назад, заслоняясь рукой.
На краю нашего круга света от уцелевшей свечи стоял паренек. Тощий, в очках, с дорогой зеркальной камерой в руках. На его лице не было ни злорадства, ни отвращения. Только холодный, профессиональный интерес. И жадность.
— Продолжайте, не стесняйтесь, — прозвучал его голос, плоский и неестественно громкий в оглушительной тишине, наступившей после вспышек. — Отличный ракурс. Настоящая жизнь.
Макс первым пришел в себя.
— Ты чего, ублюдок?! — Его рык был хриплым от ярости и адреналина. Он схватился за штаны, натягивая их.
— Частная собственность, — парировал фотограф, не опуская камеру. — Вы же на публичном пляже. И свет достаточно интересный. Для портфолио.
Артем, бледный как полотно, молча тянулся к своим вещам, его руки тряслись. Весь наш разврат, вся наша потерянная невинность, все эти жаркие тайны — теперь они были запечатлены на цифровой матрице в руках у этого незнакомца. И он говорил о *портфолио*.
Я медленно, с трудом поднялась на ноги, инстинктивно пытаясь прикрыться руками, но чувствуя себя абсолютно голой, выставленной на всеобщее обозрение в самом буквальном и ужасном смысле. Стыд, в тысячу раз более жгучий, чем от игры, накрыл с головой. Но вместе с ним пришла и ясность, острая как лезвие.
Игра окончательно превратилась в кошмар. И теперь нам предстояло решить, что делать с незваным режиссером, запечатлевшим его самый пик.
Вспышка. Белый, режущий свет. И вместо того чтобы сжаться в комок от стыда, во мне что-то щелкнуло. Оборвалось. Как будто эту самую вспышку поймали внутри, и она теперь горит в груди холодным, ясным пламенем.
Страх? Был. Но он стал острым, как лезвие. Инструментом.
Я увидела его лицо — этого паренька с камерой. Не злобное, нет. Жадное. Любопытное. Он хотел спектакля? Украсть наш срыв, нашу потерю контроля?
**Хорошо**, — подумала я. — **Получи его. Но на наших условиях.**
Голос, который прозвучал, был мой, но будто из другого измерения. Спокойный. Влажный от слюны и чего-то ещё. «А давайте по фотографируемся…»
Я видела, как дрогнуло лицо фотографа. Неожиданность. *Жертва* предлагает себя сама. Это круче, чем тайком. Его азарт вспыхнул ярче вспышки.
«…но уговор — скинешь всё сегодня же».
Он закивал, быстро-быстро. Как мальчишка, получивший самую запретную игрушку. Он уже не хозяин положения. Он — наш личный пиротехник, который будет освещать то, что решим мы.
И я решила. Решила всё.
Я опустилась на песок, и он был уже не холодным, а обжигающим. Взгляд упал на Макса. На его член, всё ещё стоявший, как памятник нашему общему безумию. Мне *захотелось* его. Не как раньше, от вина и игры, а по-другому. Чётко, осознанно. Чтобы это было моим выбором. Моей постановкой.
Я взяла его член в рот. Глубоко. Яички легонько стукнули мне по подбородку. Закрыла глаза, но видела всё. Видела, как Артем, сражённый этим новым поворотом, замирает. А потом — его шаги сзади. Он понял. Понял без слов. Мы все теперь играли в одну игру, правила которой писала я в эту секунду.
Его руки на моих бёдрах были твёрдыми. Он приподнял мою попку. А потом — его язык. Горячий, шершавый. *Там.* Там, где только что был Макс. Это было невыносимо. Невыносимо грязно, стыдно и… боже, как невероятно. Волны удовольствия, острые и порочные, били в живот, смешиваясь с давлением в горле.
*Щелчок. Вспышка.*
Я почувствовала себя одновременно и актрисой, и режиссёром, и зрителем. Я видела этот кадр его глазами: девушка на коленях, один мужчина в её рту, другой — в её самой сокровенном месте. Романтика. Картина абсолютного разврата. И это была *моя* картина. Моя скульптура из плоти, стыда и соли.
И в этом был кайф. Страшный, чёрный, падающий с высоты кайф. Я уже не боялась. Я *была* этим страхом. Была этим позором. И в этом была странная, абсолютная свобода.
Вспышки продолжали резать ночь. Я двигалась между ними, между их телами, дирижируя этим хаосом. Пот, сперма, соль. И холодный, немой восторг в глазах того, кто всё это снимал.
Пока я брала Макса в рот, чувствуя, как горло само раскрывается, пытаясь принять, подчиниться, сзади шла своя работа. Артем. Его язык сначала был робким, вопрошающим. Потом стал увереннее, настойчивее. Шершавая, влажная точка, которая водила круги, нажимала. Это было унизительно и порочно до мурашек. Я стонала, и звук вибрировал вокруг члена Макса, заставляя грассировать и его глубже проникать мне в глотку…
Но этого было мало. Для картины. Для того, чтобы запечатлеть падение до самого дна.
Я почувствовала, как Артем отстранился. Услышала приглушенный шепот, обмен слов с Максом. Потом — движение. Руки Макса легли мне на бедра, перехватив их у Артема. Я на мгновение отпустила его член, чтобы глотнуть воздуху, и увидела над собой его лицо — затемненное, с горящими в темноте глазами. В них не было вопроса. Был приказ, на который я уже дала согласие всем своим существом.
И я почувствовала. Не язык. Не палец. Головку его члена. Тупую, огромную, неумолимую. Упирающуюся в облизанную, расслабленную влагой и мою попку.
Я зажмурилась. Вдох. И толчок.
Боль. Острая, раздирающая, белая. Я вскрикнула, но звук захлебнулся, потому что Макс снова ввел свой член мне в рот, заполнив его. Теперь я была пронзена с двух сторон, распята между ними, разрываема на части. Слезы выступили на глазах от боли и переполненности.
*Щелчок. Вспышка.*
Я представила, что видит объектив: ее лицо в гримасе, между наслаждением и страданием, и тело, принимающее двух мужчин одновременно в немыслимых, запретных местах.
И тогда боль стала меняться. Она не ушла, но в нее вплелось что-то иное. Горячая, глубокая волна, исходящая из самого центра, где он двигался внутри меня, растягивая, заполняя. Чувство абсолютной, тотальной порочности. Я была вещью. Инструментом. Самой грязной и самой желанной картиной в мире.
Я перестала сопротивляться. Расслабила горло, приняв Макса до конца. Расслабила спину, позволив Артему войти глубже. И двигалась между ними, в такт этому жестокому, прекрасному ритму, чувствуя, как что-то внутри меня ломается навсегда и собирается заново — в новую, развратную, сияющую на вспышках форму.
Вспышки перестали резать глаза. Наступила внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и далеким рокотом волн. Фотограф опустил камеру. На его лице была странная пустота — азарт кончился, осталась только физическая дрожь в руках и растерянность. Он сделал шаг назад, к своим вещам, будто собираясь раствориться в темноте, как и появился.
Но я не отпустила.
Всё внутри было вывернуто наизнанку. Боль, наслаждение, грязь, власть — всё смешалось в одно плотное, тягучее месиво. И теперь это месиво требовало новой точки, последнего штриха. Чтобы круг замкнулся. Чтобы он, наблюдатель, тоже перестал быть чистым.
«Подожди», — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, но безошибочно твердо.
Я подошла к нему. Он замер, вжав голову в плечи, как школьник, пойманный за хулиганством. Его очки блестели в лунном свете. Я увидела в его глазах тот самый стыд, который, казалось, уже навсегда испарился из меня. Это было… забавно.
Я опустилась перед ним на колени. Услышала его сдавленный вскрик протеста, почувствовала, как он пытается отстраниться. Но его спина уперлась в ствол пальмы. Бежать было некуда. Макс и Артем молча наблюдали сзади, как статуи, завершившие свою часть работы.
Его член был маленьким, мягким, испуганным. Совсем не таким, как у них. Я взяла его в рот без страсти. Как благодарность за хорошие кадры. Он застонал — не от удовольствия, а от ужаса и неловкости. Его пальцы бессильно повисли в воздухе, не решаясь коснуться моих волос.
Это длилось недолго. Он кончил быстро, судорожно, с тихим всхлипом. И да, его сперма была… сладковатой. Приторно-сладкой, с горьковатым послевкусием энергетика или дешевой колы. *Паренёк-сладкоежка*, — мелькнула в голове абсурдная мысль. Я проглотила, подняла на него глаза. Он смотрел на меня с таким немым ужасом и благодарностью, что стало почти смешно.
