Меня передернуло. Сначала, стремительной и яростной волной, накатило возмущение — я что, вещь, предмет мужского пари, лотерейный билет? — оно сжало кулаки и заставило стиснуть зубы. Но почти мгновенно, словно подчиняясь закону физики, его сменил дикий, непотребный, сладостный азарт, знакомый по самым рискованным играм. Я была ставкой. В буквальном, денежном смысле. Мое нижнее белье, вернее, его отсутствие, оценили в несколько тысяч долларов. Это было так грязно, так похабно, так по-скотски примитивно и… так честно. Эти взрослые, состоявшиеся мужчины спорили на крупные деньги о том, насколько я развращена. Ну что ж, — пронеслось в голове, и внизу живота разлилось тяжелое, теплое чувство, — развлекайтесь, ребята. Посмотрим, чья возьмет.
«С «ребятами»? — переспросила я, уловив зловещее множественное число. В горле пересохло, голос стал сиплым. — Ахмед не один?»
«А ты как хотела, дурочка?» — Маринка фривольно, со звонким, хлестким шлепком хлопнула меня по заднице. Звук был на удивление громким, он привлек взгляды пары курящих неподалеку парней, и я почувствовала, как их глаза прилипли к месту удара. — «Он же сказал, что будет наказывать. Разве одного мужика хватит, чтобы как следует проучить такую стерву, которая три недели игнорирует звонки, заставляя его изнывать, а потом приходит в его же шашлычную и дразнится, как последняя шлюха, на глазах у мужа? Нет, детка. Наказание должно быть суровым. Коллективным. Четверо — это идеально, я тебе как эксперт говорю. Один спереди, один сзади, один в рот, а четвертый… — она сделала многозначительную паузу, — четвертый будет снимать на телефон или просто держать тебя за волосы, чтобы ты не дергалась и принимала все, как положено».
Ее слова, высказанные с такой откровенной, почти любовной жестокостью, ударили прямо под дых, лишив воздуха. Не страх. Нет. Это был спазм острого, животного, почти болезненного предвкушения, от которого ноги на мгновение ослабели. Я почувствовала, как мое тело, эта предательница, отреагировало мгновенно и безоговорочно: низ живота сжало горячей судорогой, а между ног возникла та самая, знакомая, стыдная влажность, смачивая тонкую ткань бикини. Тепло разлилось по внутренней поверхности бедер, и там, в глубине, возникло пустое, ноющее ощущение, требовавшее немедленного заполнения. Оно было готово. Готово к «блядкам», к «наказанию», к чему угодно. Готово принять в себя этих четверых незнакомцев, чтобы они делали с ней все, что захотят, без границ, правил и тени жалости.
«Давай, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, но в нем явственно читались нотки нетерпения. — Веди. И… проиграть Ахмеда я не могу. Он же на меня ставку сделал. Как-то не по-товарищески будет».
Маринка засмеялась, одобрительно подмигнув, ее глаза блестели, как у кошки, увидевшей птицу. «Вот это я понимаю — командный дух, солидарность шлюх! Ты меня не разочаруешь, я чувствую».
Мы зашли в дамскую комнату клуба — оазис стерильной, холодной роскоши среди общего хаоса. Здесь все сияло хромом и черным мрамором, тусклый розовый свет из скрытых ниш мягко падал на зеркала в полный рост. Воздух пах дорогим мылом с ароматом лаванды, сладкими женскими духами и легкой, едва уловимой нарциссической грустью — запахом одиноких, прекрасных женщин, пришедших сюда в поисках приключений, которые часто оборачивались разочарованием.
В одной из кабинок, защелкнув замок с тихим щелчком, я на мгновение замерла, глядя на свое отражение в зеркальной двери: взволнованное лицо, блестящие глаза, персиковое платье, облегающее, как вторая кожа. Затем быстрым, решительным движением я задрала подол, сняла простые хлопковые трусики-бикини. Ткань была уже слегка влажной в самом центре, храня мой мускусный, возбужденный запах. Я сунула их в клатч, на самое дно, рядом с упаковкой презервативов, которые теперь казались наивным, детским атрибутом, насмешкой над предстоящим «наказанием». Под тонкой тканью кашемирового платья теперь не было ровным счетом ничего. Только гладкая, тщательно выбритая накануне кожа, и та самая влажная, пульсирующая щель, которая уже ждала своего часа, отзываясь на каждый мой шаг легким, электризующим трением ткани. Я вышла из кабинки, поправляя платье, чувствуя непривычную, развратную свободу и прохладу на коже.
«Ну?» — спросила Маринка, оценивающе скользнув взглядом по моей фигуре, ниже пояса, ее губы растянулись в хитрой, знающей улыбке.
В ответ я сделала небольшой, игривый реверанс, как при выходе на сцену, и на секунду, намеренно замедлив движение, приподняла край платья. В тусклом свете на долю мгновения мелькнула бледная, гладкая кожа внутренней поверхности бедер и смуглая, влажная тень между ними. Четких линий трусов видно не было. Ветерок от системы вентиляции коснулся обнаженной кожи, вызвав легкий озноб и мурашки.
«Вот и умница, — одобрительно протянула Маринка, хлопая в ладоши с искренним энтузиазмом. — Не хочется же, чтобы твой Ахмед проиграл пару штук баксов из-за твоей ложной стыдливости. Он потом с тобой делиться будет, небось. Или, по крайней мере, купит тебе еще один айфон, чтоб на два телефона развратничать».
«Один уже есть, — усмехнулась я, окончательно поправив платье и ощущая странную, дерзкую уверенность от своего поступка. — Красный. Очень боевой. Хватит».
«Ну тогда просто получишь свое удовольствие и сделаешь приятное хорошему человеку. Идем, а то они там, наверное, уже яйцами об стеклянный стол стучат от нетерпения и спорят, кто первый будет тебя раздевать», — фривольно бросила она, беря меня под руку и уверенно направляясь к лестнице, ведущей в самое сердце этого дорогого, порочного ада.
Глава 4: VIP-номер и четыре пары глаз
Пространство клуба изнутри было не просто шумным — оно жило своей собственной, дикой, пульсирующей жизнью. Гул стоял такой плотный, что его можно было потрогать. Музыка не просто звучала — она была материальной субстанцией, физически давившей на грудную клетку, заставляя внутренности вибрировать в унисон глухим, животным басам, пронизывающим всё тело насквозь. Воздух был густым, почти вязким от смога сигарет, сладковатого пара от фруктовых кальянов и терпкого запаха человеческих тел — возбуждённых, потных, щедро сдобренных дорогим парфюмом, который в этой атмосфере приобретал новую, порочную ноту. На танцполе внизу тела сливались в одно гигантское, пульсирующее пятно. Мелькали огоньки светящихся браслетов, отсветы в бокалах, белки глаз, оскалы улыбок, резкие вспышки стробоскопов, выхватывающие из темноты обрывки страсти — приоткрытый рот, закинутую голову, руки, впившиеся в чужую кожу.
Маринка, не обращая внимания на этот хаос, уверенно лавировала сквозь толпу, как опытный лоцман в бурном море. Она провела меня мимо барной стойки — того самого алтаря, где бутылки сверкали холодным блеском драгоценностей под неоновым светом, — к узкой, тёмной лестнице, ведущей на второй этаж. Здесь мир резко менялся. Шум приглушился, превратившись в далёкий, назойливый гул, словно кровь, стучащая в висках после передозировки. И запах был уже иным: не пот и дешёвый парфюм, а запах власти и денег — выдержанный коньяк, дорогая кожа кресел, густой дым кубинских сигар.
Она подвела меня к единственной массивной двери, обитой чёрной кожей с крупными стальными заклёпками. В двери был только глазок. Маринка постучала не как все — а особым, дробным ритмом: три отрывистых, два протяжных. Секретный код доступа в иной мир.
Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней ждали. В проёме стоял Ахмед. Он был облачён в чёрную шелковую рубашку, надетую нараспашку поверх голого торса. Ткань мягко ниспадала, открывая взгляду мощную, покрытую густым, чёрным, как смоль, волосом грудь и круглый, твёрдый живот. Его волосы были гладко зализаны гелем, борода — безупречно подстрижена, создавая острые, почти архитектурные линии. Но всё это меркло перед его глазами. Чёрные, блестящие, как у крупного хищника, они уставились на меня с такой интенсивностью, что мне показалось — он видит не просто женщину в платье. Он видит всё: и учащённый пульс, и влажную пустоту между ног, и ту смесь страха и азарта, что сводила мне живот. Его взгляд был рентгеновским, сканирующим, присваивающим.
За его широкой спиной открывался VIP-номер. Пространство тонуло в полумраке, нарушаемом лишь тусклым синим свечением неоновой вывески «VIP» на стене и мерцанием огромного плазменного экрана, где беззвучно шёл футбольный матч. В комнате, на низких кожаных диванах и в массивных креслах, находились трое мужчин. Все — кавказцы. Один — такого же медвежьего сложения, что и Ахмед, с лицом, в котором добродушие боролось с жадной, оценивающей хитрецой. Он восседал в кресле-троне, медленно раскуривая толстую, дорогую сигару (это был Башир). Двое других — моложе, лет по тридцать, поджарые, с жилистыми шеями и холодными, хищными глазами. Они стояли у стола, и их позы выдавали готовность к действию — как сторожевые псы (Казим и Талгат). Их запястья украшали массивные золотые часы, блестевшие в полутьме.
А стол… Стол ломился, как на пиру у какого-нибудь восточного сатрапа. Сочные фрукты в хрустальных вазах — виноград, персики, клубника, инжир. Сыры с благородной плесенью и ореховой корочкой. Раскрытые крабы на горках льда, блестящие розоватым перламутром. Изысканные мясные нарезки, посыпанные ароматными травами. И, конечно, алкоголь — целая батарея бутылок, выстроившаяся как войско: коньяк в хрустальных графинах, виски с многолетней выдержкой, хрустальная водка в серебряных ведёрках со льдом, шампанское.
