Как всегда перед розгопроцедурами, было и страшненько, и в то же время почти физически играло нечто в душе. И из её неведомых глубин тянулось неосознанное желание получить боль, которой наслаждается душа, и заставляет понемногу наслаждаться тело.
- Значит, доламываем об твою попочку всё, что есть? - в последний раз спросила Валентина.
- Да. И не выбрасывай тогда обломки, если остаётся хоть половина их длины.
Валя встала поудобней. Жикнул в воздухе прут, и Нина, завывая в подушку, заёрзала и задёргала ляжками. Конвульсивно напряглись и стали подёргиваться и сжиматься широкие толстые ягодицы...
Долго мочёные, и потому очень гибкие, тонкие прутья обжигали как огонь. Женщина вцепилась пальцами в ножки кровати так, что казалось, раздавит их в щепки. А Валентина с шутливым задором, с прибаутками, нахлёстывала её широченные пляшущие "подушки".
- Эть тебе за то, что не следишь за собой! И чтоб закончила такую жизнь! Будешь ещё впадать в апатию? Будешь? Будешь? Будешь?
- Не бу-ду-у! - страдальчески завывала Нина.
- Так чтоб запомнилось навсегда! Это чтоб запомнилось! - Валя резкими хлёстами настёгивала Нинину попу. Вспыхивающие безжалостным огнём полосы ложились ровными рядами.
(Продолжение следует)
